Герои и предатели - Павел Яковенко

Крышку открыли, Мищенко подняли, и швырнули, как мешок, на землю. Олег снова ударился головой, и опять потерял сознание. Очнулся от запаха нашатыря.

Перед самым лицом сверлили его глаза того самого абрека, которому он когда-то не хило врезал в прошлой жизни — в гостинице «Дом с привидениями».

— Вспомнил, — утвердительно сказал абрек. — Я же тебе обещал, что тебе это даром не пройдет.

Глаза исчезли, а потом Олега снова начали бить. Иногда удар был не особо сильным — терпимым. Иногда попадал настолько неудачно, что от боли, казалось, должна была наступить смерть. А может, уже и не казалось. Может быть, и должна была бы наступить.

— Э, ты что делаешь? Его зачем сюда привезли? Чтобы ты его убил?

К месту экзекуции быстро подошел кто-то новый. И Олега бить перестали. Он осторожно приоткрыл глаза, и увидел, как молодой, стройный бородач оттаскивает перекошенного от злости абрека в сторону.

Тот, в запале, размахнулся… Бородач отшатнулся, и так взглянул на абрека, что тот как-то сразу переменился в лице.

Бородач что-то прошипел, потом размахнулся, и ударил абрека в лицо. Тот только утерся. Тогда бородач ударил его с другой стороны. Абрек поклонился, и попытался уйти. Бородач снова прошипел ему что-то в спину, и абрек явно поник.

«На начальство руку поднял», — понял Олег.

Бородатый повернулся к нему.

— Русский, — сказал бородач, наклонившись к Мищенко, — я спас тебе жизнь. Этот дикарь убил бы тебя. Теперь ты мой должник. Помни об этом.

Он замолчал, но продолжал стоять, наклонившись, и буравил Олега черными как уголь глазами.

Мищенко через силу кивнул, и только тогда бородач выпрямился.

— Слушай меня, русский. И с тобой будет все хорошо.

По-русски говорил бородатый с заметным акцентом. Правда, акцент у него был мягкий, приятный, не такой мерзкий, как у абрека. Впрочем, ничего удивительного. Гораздо приятнее ведь слушать голос человека, который спасает тебя от расправы, чем того зверя, который мечтает тебя убить.

«Выжить! Выжить любой ценой! А там будет видно…».

Подошли люди, смеющиеся, посмотрели на Мищенко с веселым презрением, сказали — «Вставай» — и повели за собой. Олег шел, не сопротивлялся. Даже просто идти ему было трудно: ноги болели, не слушались, подгибались. Болела спина, тупо ныло с обоих боков. По-прежнему болела и кружилась голова. Но Мищенко шел. Он чувствовал, что если упадет, то конвоиры все-таки изобьют его. И бородатого «спасителя» нигде не было видно.

Олег думал, что сейчас его бросят в яму, тот самый легендарный «зиндан», о котором все столько наслышались. Но его туда не бросили. Мищенко отвели в темное, сырое, но все же, надземное помещение. В нем даже были узкие окна, заделанные железными решетками.

Офицера втолкнули туда, и дверь за ним закрылась.

В темнице никого не было. И ничего не было. Голый цементный пол, и каменные стены. Даже потолок был сделан из камня. Ни руки, ни ноги Олегу на связали. Видимо, никто его здесь не боялся, и в то, что он убежит, никто не верил.

Все это вместе взятое, вселило в Олега некоторую надежду. Сначала он с ужасом думал, что его убьют сразу. Потом появилась робкое соображение, что нет смысла его тащить куда-то в багажнике, чтобы просто убить, если это можно было сделать прямо в момент похищения.

Теперь же, когда его не разрешили бить и калечить, он решил, что убивать его никто не будет, калечить тоже, а будут его беречь для какого-нибудь обмена. Или для выкупа.

Правда, конечно, тревога не оставляла, и чувствовал себя старший лейтенант настолько скверно, что даже описать это не представляется возможным…

В течение двух дней почти никто не приходил. Принесли только ведро, сказали, что туда можно опростаться. Ведро забирал какой-то тощий грязный оборванец. Видимо, как подумал Олег, кто-то из рабов.

Кормили раз в день. Приносили хлеб, какую-то мутную похлебки, где различимо плавали только кусочки фасоли.

Безрадостно Мищенко смотрел на оставленную пищу. Но жрать хотелось очень — очень сильно. Преодолевая себя, Олег начал есть, а потом сам не заметил, как увлекся, и съел все до дна. Даже захотелось добавки, но рассчитывать на это было невозможно.

На третий день в каменную темницу зашли трое. Уже знакомый Мищенко молодой бородач, и двое — среднего возраста. Лица у этих двух были злые и недовольные. Молодой, наоборот, почему-то улыбался. Он показал им Олега, о чем-то они еще поговорили по своему, и ушли. Мищенко услышал, как за дверью несколько раз щелкнул замок. Или даже замки.

Потом были еще целых две недели, когда ничего не происходило. Так же приносили и относили ведро, также плохо кормили. Казалось, что про Олега забыли. Это его, конечно, радовало… С одной стороны.

А с другой… «Не получится ли так», — думал Мищенко, который был далеко не дурак, — «что это относительно спокойное существование закончится для меня очень — очень плохо? Не к добру все это».

Он практически угадал.

Как только истекли эти две недели, так к нему в помещение снова зашли три человека, (но молодого бородача среди них уже не было, и это сразу показалось Олегу крайне дурным знаком), приказали ему встать, сами сели прямо на пол, и один из них, по внешнему виду, самый старший, заговорил.

— Мы тебя, барана, хотели обменять на одного нашего брата. Но твои не согласились.

Мищенко молчал, хотя сердце у него ушло в пятки, и он его там прямо-таки физически ощущал.

— Мы попросили за тебя выкуп. Не очень много, между прочим — так, чтобы отбить свои затраты на тебя. Но твои опять отказались.

Вот в это Олег был готов поверить. То, что государство его кинет, а не бросится к нему на помощь, Мищенко был уверен заранее. Теплилась слабая надежда, что он все-таки ошибается. Теперь, после этих слов она моментально ушла — просто испарилась.

«Кинули! Кинули!» — мысленно вопил Олег, чувствуя, как весь он непроизвольно покрывается липким холодным потом, и как слабеет в ногах.

Троица молчала, и каждый из них по своему пристально рассматривал Мищенко с ног до головы и обратно, как будто что-то прикидывая.

— В общем, — сказал, наконец, старший, — ты нам больше не нужен.

Они вышли. Затем сразу зашли четверо других — молодые, хохочущие. Они не стали раскачиваться и примеряться, а сходу начали Мищенко бить. Они били как будто игрались, развлекаясь, но делали это очень сильно, и без малейшей пощады.

Олег очень быстро упал на пол, и пытался защитить от ударов все самое жизненно важное, сжавшись в комок, и перекатываясь. Впрочем, все это он делал, скорее, инстинктивно, потому что решил, что они забьют сейчас его до смерти. А такая защита только продлевала мучения.

Но в темницу опять кто-то вошел, гаркнул, и избиение прекратилось.