Багровая земля - Борис Сопельняк

Приват-доцент еще больше смутился, а Файербрэйс восхищенно обратился к Ратову:

– Если у вас все эксперты работают так же, как профессор Денисов, в успехе дела я не сомневаюсь. Приступим? – оглядел он собравшихся. – Возражений нет? Тогда – к делу.

Перед комиссией потянулась череда несчастных, измученных, задерганных и обозленных людей. Одни откровенно заискивали, другие вели себя дерзко и вызывающе, третьи, махнув на все рукой, покорились судьбе. Были, конечно, и ловкачи, но тех быстро разоблачали.

– Пригласите следующего, – устало сказал в очередной раз Файербрэйс и откинулся на спинку стула.

Дверь медленно открылась и в комнату вошел крепкий, осанистый человек с запорожскими усами.

– Омельченко Никифор Артемович? – спросил у него Ратов.

– Так точно, старшина Омельченко, – с сильным украинским акцентом ответил тот.

– Откуда родом?

– Из Каменки Бугской. Это под Львовом.

– Образование?

– Наверное, среднее. Как считать… В общем, школу окончил.

– Кем работали до войны?

– Этим… как его… счетоводом.

Ратов обернулся к одному из экспертов и едва заметно кивнул. Тот быстро произнес какую-то фразу, причем по-польски.

– Что он сказал? – спросил Ратов.

– Н-не понял, – стушевался Омельченко. – Он же не по-украински…

– Конечно, нет, – вмешался эксперт. – Я спросил у вас по-польски, женаты ли и есть ли у вас дети.

– Женат, женат, – обрадованно закивал Омельченко. – А детей нет. Не успел. Война…

– Вопросы есть? – обернулся Ратов к Файербрэйсу.

– Нет, – удрученно произнес тот. – Все ясно. Он не понимает по-польски, а все украинцы, которые до тридцать девятого жили на территории Польши, в школе изучали польский язык. Да и счетоводом он не мог работать: вся документация велась на польском. В Ньюландс Корнер! – сделал он пометку в блокноте.

– Следующий!

В комнату ворвался растрепанный парень с горящими глазами.

– Я русский! – с порога заявил он. – Русский до седьмого колена. И тем горжусь! Так что юлить и работать под поляка не буду.

– Очень хорошо, – улыбнулся Ратов. – Родина ждет вас.

– Родина? Ждет? Не Родина меня ждет, а лагерь! – взвился парень. – Это в лучшем случае. А то и расстрел без суда и следствия.

– С чего вы взяли? – нахмурился Ратов, заметив, как внимательно прислушиваются к их разговору англичане. – Если вы не совершили никаких преступлений, не были полицаем и не служили в гестапо, вас тут же отпустят.

– Отпустя-я-ят?! Так говорили и моему отцу! Он был священником. Его любили. К нему ездили со всей округи. А вы запрещали – запрещали крестить детей, причащать, отпевать покойников! Но он крестил, исповедовал, отпевал… И тогда его взяли. Прямо в храме. Велели отречься, велели говорить с амвона, что Бога нет, что вера – это опиум. Отец отказался. И тогда… тогда ему отрезали язык. Звери! Ублюдки вы, а не люди! – совсем зашелся парень. – Даже безъязыкий, отец молился. Он вас победил. Победил, несмотря на то, что вы его расстреляли. Вы не пощадили даже мать и сестру! Меня не шлепнули по малолетству… С пятнадцати лет я мыкался по лагерям и тюрьмам. Перед самой войной бежал, как зверь, скрывался в лесах. Когда пришли немцы, сдался в плен. Полицаем я не был. Я работал на заводе и делал бомбы. Жаль, что не видел, как они сыпались на ваши поганые головы! – выкрикнул парень и, обмякнув, завалился на бок.

Ему налили воды, дали понюхать нашатырного спирта. Парень пришел в себя и рывком придвинулся к Файербрэйсу.

– Если решите отправить в Союз, – глядя ему в глаза, процедил он, – я кого-нибудь убью. Может быть, даже этого генерала, – кивнул он на Ратова. – А не удастся, убью себя. И это будет на вашей совести.

Когда парень вышел, потрясенный Файербрэйс долго не мог прийти в себя. А Ратов, скрипнув зубами, наклонился к стенографисту.

– Все записали?

Тот молча кивнул.

– Все до слова? Мы ему это припомним! – процедил генерал и вдруг грохнул кулаком по столу. – В Ньюландс Корнер! Немедленно!

Файербрэйс беспомощно улыбнулся и в знак согласия низко наклонил голову.

Раздался деликатный стук, и в комнату вошел высокий, интеллигентного вида мужчина.

– Присаживайтесь, – указал на стул Файербрэйс. – Лозинский Игорь Мстиславович?

– Так точно, – привстал мужчина.

– Надеюсь, вам известно, что комиссия разбирает заявления только лиц, которые по тем или иным причинам не желают возвращаться на Родину?

– Именно поэтому я здесь… В плен я попал нелепо, как и вся наша армия: раз командарм Власов перешел на сторону немцев, автоматически на их сторону перешли и мы. Я сапер, фортификатор, в академии учился у небезызвестного Карбышева, так что свое дело знал неплохо. Хоть и считаюсь власовцем, в Русской освободительной армии не воевал ни дня: меня направили на строительство Атлантического вала, и я делал все от меня зависящее, чтобы вы, англичане и американцы, не могли его преодолеть.

– Но мы его преодолели! – гордо вскинул голову Файербрэйс.

– Одно из двух, – развел руками сапер, – или мы плохо работали, или вы оказались сильнее… А может быть, хитрее, – после паузы добавил он.

– Игорь Мстиславович, у вас нет причин для беспокойства, – широко улыбнулся Ратов. – На строительстве фортификационных сооружений работали многие, и это не может считаться изменой или преступлением. А дома – работы невпроворот! Каждый инженер – на вес золота.

– Боюсь, что я буду проходить по другой категории, по весу свинца. Девять граммов – и делу конец.

– Вас дезинформировали! – искренне возмутился Ратов. – Не удивлюсь, если выяснится, что в лагере ведется целенаправленная пропаганда, – зыркнул он в сторону англичан.

Лозинский все понял и, тонко усмехнувшись, продолжил:

– У меня есть основания так думать. В тридцать седьмом был расстрелян мой отец, а в тридцать девятом – мать и два старших брата. Я уцелел лишь потому, что в это время был в Испании, а потом публично от них отрекся. Слов нет, поступил подло, но иначе расстреляли бы и меня: ведь наша семья много лет дружила с Бухариным, а отец с матерью работали в его аппарате. Теперь, я думаю, пришел и мой черед: пребывание у Власова и работу на немцев мне не простят. Само собой, припомнят и родственников… Пше прошам, но в Союз я не поеду. Если же вы будете настаивать, заявляю официально, что совершу какое-нибудь преступление, за которое по английским законам полагается смертная казнь.

Файербрэйс явно симпатизировал Лозинскому, но не представлял, как ему помочь. И вдруг он услышал польское «пше прошам»!

– Почему «извините» вы сказали по-польски? – с надеждой спросил он.