Мертвая хватка - Андрей Воронин

Илларион возле калитки о чем-то оживленно беседовал с мускулистым молодым человеком – похоже, не хотел пускать его во двор на машине. Наконец терпение молодого человека лопнуло, он небрежным движением загорелого локтя отодвинул Забродова с дороги, распахнул ворота и сделал приглашающий жест рукой. Джип проехал немного вперед, а во двор, пятясь задом, рывками заполз микроавтобус.

Из дома вышла Анна с тарелкой в руках. На тарелке лежал покрытый мелкими капельками воды кусок масла. Женщина присела рядом с Сорокиным. Полковник немного подождал, а потом мягко отнял у нее тарелку и поставил на стол.

– Они? – едва слышно спросила Анна.

– Не знаю, – так же тихо ответил Сорокин. – Илларион думает, что да.

Микроавтобус продолжал пятиться до тех пор, пока его задние колеса не зарылись в рыхлую почву грядок. Он натужно взревел двигателем, выпустив из закопченной выхлопной трубы густое облако черного дыма, два раза дернулся и заглох. Сорокин досадливо крякнул и подумал, как это хорошо, что здесь нет тещи. Если бы Валерия Матвеевна увидела чужую машину посреди своего укропа, дело могло бы дойти до кровопролития.

Во дворе уже было полно народу – таких же мускулистых, легко одетых, коротко подстриженных и уверенных в себе молодых людей, как и тот, что первым вышел из джипа.

Золотые цепи и тяжелые перстни ярко блестели на солнце;

Сорокин между делом подумал, что если бы всю эту шайку как-нибудь вырубить и обобрать, то на выручку от продажи золота можно было бы купить очень неплохой автомобиль, а то и не один.

Потом он увидел Забродова. Блестя оконными стеклами очков и мелко тряся накрытой соломенной шляпой головой, Илларион что-то втолковывал двум незнакомцам, по виду – типичным быкам. Один из них весил, наверное, килограммов сто двадцать, и вся его физиономия была облеплена пластырем, а кисти рук забинтованы. Второй, круглоголовый и веселый, слушал бормотание Забродова со скучающим и снисходительным видом.

– Вы же должны понимать! – донеслось до Сорокина. – Это же просто недопустимо! Растительное сообщество… Экологический баланс.., вернее, дисбаланс… В конце концов, вам бы тоже не понравилось, если бы вас давили колесами!

Голос у него был тонкий, блеющий, и Сорокин, прекрасно знавший, кто перед ним, вдруг поймал себя на мысли, что в жизни своей не видел более склочного и вместе с тем потешного старого психа.

– Ну, ты, – услышав про колеса, басом сказал забинтованный толстяк, – полегче!

– Вы должны меня понять, – горячо заговорил Забродов, обращаясь к нему, – я не имел в виду ничего дурного, но ездить колесами по грядкам – это варварство! Там у меня экспериментальные образцы, и можно только гадать, что теперь с ними будет. И этот ужасный дым!

Было невооруженным глазом видно, что он развлекается, и Сорокин дорого бы отдал за то, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не узнать, чем кончится это его развлечение.

– Слушай, отец, – морщась от пронзительного голоса Забродова, снисходительно проговорил круглоголовый, – кончай этот гнилой базар. Заплатим мы тебе за твою грядку, не переживай. Давай о деле говорить. Ты яблоню продаешь?

Эту, как ее?.. Герпе.., гермо…

– Яблоня Гесперид, – торжественно объявил Забродов и театральным жестом простер руку в сторону яблони. – Дерево здоровья, красоты и долголетия. О бессмертии я, конечно, не говорю, это было бы несколько самонадеянно, но…

«Чертовщина какая-то, – вместе со всеми глядя на яблоню, подумал Сорокин. – Ну не помню я этого дерева! Хоть убей, не помню, чтобы я его сажал. Или это Забродов, трудяга, так перелопатил весь участок, что я теперь здесь ничего не узнаю? Да, Анна права, на даче надо бывать почаще. Да и теща мне тем же самым все уши прожужжала…»

– Самонадеянно-но, – передразнил Забродова забинтованный бык. – Чего «но-но»? Запряг, что ли, в натуре?

Забродов сдвинул на затылок соломенную шляпу, задрал голову и воззрился на быка с немым изумлением, блестя круглыми стеклами очков и задумчиво пошевеливая остроконечным клинышком бородки. Он разглядывал своего собеседника долго и внимательно, как натуралист разглядывает редкостную козявку, и здоровенный бык наконец не выдержал этого бесцеремонного осмотра.

– Чего? – агрессивно спросил он.

– Нет, ничего, все в порядке, благодарю вас, – удовлетворенно проблеял Забродов, поправляя очки, и отвернулся от него.

Сорокин с трудом сдержал довольную ухмылку, но тут настала его очередь – вернее, его и Анны. Круглоголовый любитель живой природы вдруг заметил, что во дворе находятся посторонние – посторонние с его точки зрения.

– Опа, – удивленно сказал он, – а это что за народ?

– А девочка ничего, – прогудел забинтованный сквозь пластырь.

– Я бы попросил! – фальцетом взвизгнул Забродов, воинственно задирая бороду и по-петушиному выпячивая грудь.

Сорокин подумал, что грудь он выпячивает зря. Не стариковская она у него была, грудь-то; на этой груди при желании можно было ровнять гвозди, и данное обстоятельство плохо вписывалось в столь тщательно создаваемый Илларионом образ чокнутого пенсионера-садовода.

Впрочем, быки этого, кажется, не заметили.

– Что бы ты попросил? – насмешливо осведомился забинтованный. – Валяй, отец, не стесняйся! Может, виагры подкинуть? Так она тебе вряд ли поможет.

– Я бы настоятельно просил, – железным голосом заявил Илларион, адресуясь исключительно к круглоголовому, – иметь определенное уважение к людям, у которых вы находитесь в гостях. Это вам не девочка, а моя дочь.

На забинтованного он теперь не смотрел вовсе, как будто тот перестал для него существовать.

– Извини, папаша, – миролюбиво сказал круглоголовый. – Мы возраст уважаем. Извини, лапонька, – повернулся он к Анне. Анна с трудом кивнула головой и нервно сглотнула. Сорокину пришлось похлопать ее по руке, чтобы она немного успокоилась. – Кончай быковать. Простатит, – добавил круглоголовый, обращаясь к забинтованному.

– Какое интересное имя! – немедленно проблеял неугомонный Забродов. – Судя по этому имени, вы действительно должны отлично разбираться, кому виагра помогает, а кому – нет.

Сорокин был вынужден поспешно прикрыть лицо ладонью.

«Сукин сын, – подумал он. – Старый клоун! Несчастный Мещеряков! Представляю, каково было командовать этим негодяем… Вот пусть только в драке хоть одно стекло разобьют, ты мне вместо него стеклопакет вставишь. Красного дерева, с тройным остеклением. И с росписью под витраж… Шутки он шутит, мерзавец! Не хватало только заржать во весь голос, чтобы уж наверняка пристрелили…»

– Ладно, – сказал круглоголовый, – дочка – дело святое. А это что за фраер в ментовской рубашке?

Сорокину вдруг расхотелось смеяться. Рубашка на нем действительно была милицейская, хоть и без погон.

– Это мой сосед, Иван Григорьевич Жуковицкий, – с вызовом заявил Забродов. – Раньше он преподавал в университете, а теперь вышел на пенсию и вынужден, как видите, подрабатывать в ведомственной охране. Я согласен с вами, это позор, но позор не его и не мой, а позор государства, которое не ценит…