Большой шухер - Леонид Влодавец

Ромашки спрятались, поникли лютики, Когда застыла я от горьких слов…

Элька тут же подтянула, и уже в два голоса над заснувшей деревней понеслось:

Зачем вы, девочки-и, красивых любите?

Непостоянная у них любовь!

Они постепенно приближались к дому бабы Дуси. Если первый куплет бабоньки спели в лирическом ключе и стараясь прежде всего, чтоб исполнить красиво, то второй проорали именно в расчете на громкость. Может, найдется в деревне хоть какой-нибудь гражданин, который заинтересуется, отчего девушки так надрываются?

Впрочем, из застольного разговора с бабкой Агафону с Гребешком было известно, что самому молодому из мужиков, коренных жителей Конца, сравнялось семьдесят.

В общем, надрывались девки зря. Наконец Эля и Ксюша, поравнялись с крыльцом, где покуривали куропаточники. Как раз в это время они допели песню про ромашки и лютики, после чего без перекура взялись за следующую. Тоже, естественно, из бабского застольного репертуара:

Огней так много золотых На улицах Саратова…

Зоркий глаз Эльки углядел, однако, красноватое мерцание сигарет сквозь щель полузакрытой двери. Она оборвала пение и сказала:

— Ага, а вот тут-то мы и закурить стрельнем!

— Запросто! — подтвердила Ксюха.

— Ну и что делать будем? — обеспокоенно пробормотал Гребешок. Девицы уже открывали щеколду калитки.

— Общаться, — лаконично произнес Агафон. — На ловца и зверь бежит.

Легкий топоток двух пар туфель быстро добежал от калитки до крыльца терраски. Дверь дернули за ручку с внешней стороны, она открылась.

— Здрасте, мальчики! — сказала Элька. — Сигаретки не будет?

— Будет сигаретка, — Агафон произнес это весьма спокойно и вытащил пачку.

Элька даже при свете сигареты лицо рассмотреть не могла, но голос ей показался знакомым. Правда, алкоголь изрядно нарушил у нее способность к логическому мышлению, а также и память ослабил, и она сообразить сразу, что нарвалась на кого-то из тех, кого пыталась жестоко кинуть, не сумела.

— Спасибо, вы очень любезны, — покривлялась береговская этуаль. Ксюша тоже полезла в пачку, и тут куропаточники с удивлением увидели, что рука у нее с внешней стороны намного темнее Элькиной. А когда девушки прикурили от услужливо выставленной Гребешком зажигалки, пламя на несколько секунд осветило их лица, и все стало ясно.

Большие глазищи, ярко-белые зубки, выпуклые темно-красные губы… Волосы чернее воронова крыла, свитые в дикое множество мелких косичек. Наконец, кожа цвета темного шоколада.

— Ты чего, африканка, что ли? — с легким обалдением произнес Гребешок.

— Конечно, только сегодня из Африки, а позавчера, блин, хвост отпал и с дерева слезла, — невозмутимо произнесла чернокожая.

— А по-русски шпаришь классно, без акцента, — заметил Агафон.

— Ничего не поделаешь, приходится.

— Прямо как в анекдоте, — хмыкнул Гребешок. — Спрашивает, значит, негритенок у матери: «Мама, а почему у меня такая черная кожа?» Мать отвечает: «А затем, сынок, чтоб защитить тебя от палящего африканского солнца». Негритенок опять спрашивает: «Мама, а почему у меня такие жесткие и курчавые волосы?» — «А это, сынок, чтоб ты не цеплялся волосами за листья пальм, которые растут в вечнозеленых африканских джунглях под палящим африканским солнцем». — «Мама, а почему у меня такие крепкие и красивые белые зубы?» — «А это, сынок, чтоб ты мог разгрызать кокосы, которые висят на пальмах, растущих в вечнозеленых джунглях под палящим африканским солнцем». — «Слушай, мам, а какого же хрена мы тогда в Архангельске живем?»

Девицы закатились таким хохотом, что Гребешок испугался: вдруг бабку разбудят? Агафон, как раз наоборот, был вовсе не против, чтоб кто-нибудь проснулся. Конечно, лучше, чтобы Налим с Лузой.

— Можно потише? — сказал Гребешок не очень сердито. — Люди спят.

— Можно, — прошептала негритянка Ксюша, готовая вот-вот опять прыснуть.

— А вы пройтись не хотите? — поинтересовалась вполголоса Элька. — Воздухом подышать, тишину послушать? Так клево!

— Без проблем, — ответил Агафон, — только мы, предупреждаю, песен не поем. У нас голоса сорваны.

— Как жаль, а нам так мужской силы не хватает… в пении. Общей группой, попыхивая сигаретами, вышли за калитку.

— Не люблю на ходу курить, — заметил Гребешок, — вон там бревнышко лежит, присесть можно.

Это возражений не вызвало. Дошли до бревнышка, присели рядком: девочки посередке, мальчики с краев. Агафон оказался рядом с Элькой, а Гребешок с негритянкой Ксюшей.

— В отпуск приехали? — поинтересовалась Ксюша. — Из города?

— Само собой, — ответил Гребешок, удивляясь тому, что Элька их до сих пор не узнала. Вспомнилось, как меньше чем полсуток назад эта длинноногая блондинка навела на него пистолет и он, струхнув, положил на землю автомат. А почему? Да потому что она прямо на глазах у куропаточников задушила здоровяка Барбоса. Точнее, шею ему свернула. Жуть!

Агафон тоже соображал помаленьку. Действительно настолько пьяна, что не может узнать, или все-таки узнала, но виду не подает? А если это так, то какую новую заподлянку задумала?

— Что-то я вас здесь раньше не видел, — заметил Гребешок. — Вроде в том доме Дарья Петровна жила. Верно?

— Это моя бабушка была, — вздохнула Ксюша. — Померла полтора года назад. Правда, я ее никогда не видела.

— Я тоже никогда не слышал, что у нее такая внучка есть.

— В смысле черная?

— Нет, вообще.

— Не мудрено. Мать у меня объявилась только год назад. Последний срок досидела. И к бабке лет двадцать не ездила. Сперва от стыда, что залетела от негра, потом оттого, что пила и в тюрьму садилась. Но как бабка померла, тут же примчалась наследство на дом оформлять. Хотела пропить, но не успела. Надрызгалась и померла в поезде. Я и не знала ничего про дом, если бы менты мне бумаги не отдали, которые у нее нашлись.

— Нормально, да? — пуская дым ноздрями, сказала Элька. — Два подарка сразу!

— Не понял… — произнес Агафон. — Почему два?

— А потому что главный подарок — это не дом, — хмыкнула Ксюша. — Главный подарок — это то, что она сдохла.

— Ни фига себе, — неодобрительно произнес Гребешок, — про мать — и так круто…

— В самый раз, — красноватые блики от сигареты отразились в сердито сверкнувших белках Ксюшиных глаз. — Чего я от нее хорошего видела? То, что она меня родила, блин, хрен знает от какой гориллы? Так я ее об этом не просила. Знаешь, сколько раз думала: как бы хорошо было, если бы меня вообще на свете не было?

— Не заводись, — миролюбиво произнесла Элька, — фига ли ее теперь поливать, когда уже все? Теперь-то все о'кей у тебя: квартира в Питере есть, дом в деревне есть, хрусты водятся… Прикида — завались, какие проблемы?