Гать - Александр Николаевич Афанасьев

Гать

Сотрудникам органов госбезопасности посвящается

 Андрей стоял около письменного стола, разглядывая своего начальника.

— Здравствуй, Андрей Петрович. Садись. — Росляков кивнул на кожаное кресло. — Значит, так… Чтобы не было каких-то недомолвок, я тебе сразу скажу — старшего оперуполномоченного ты получил с большим авансом. Должность серьезная, ответственная. Старший опер у нас — руководитель, а тебе поручить группу сотрудников я пока не могу. Нет опыта… Даю две-три недели на знакомство с архивами, обстановкой… И за работу… Людей у меня в отделе немного. Вопросы будут?

— Нет.

Владимир Иванович набрал на диске телефонного аппарата короткий номер.

— Егоров… зайди ко мне.

Андрей встал.

— Игорь, это новый оперативный работник Кудряшов. Покажи ему наше хозяйство, расскажи… Сидеть будет с тобой. У тебя, кажется, в комнате свободный стол есть? Вот и отлично…

Кабинет, в котором теперь предстояло работать Андрею, был маленький. Два стола, два сейфа, на одной стене висит портрет В. И. Ленина, на другой — портрет Ф. Э. Дзержинского. Около двери книжный шкаф.

— Вот твой стол, — Игорь Егоров, высокий широкоплечий парень с резкими, словно вырубленными, чертами лица, добродушно улыбнулся и показал рукой в угол комнаты, — твой сейф. Ключи от него возьмешь в секретариате…

Утром следующего дня Андрей зашел в секретариат за документами. Секретарь отдела Наташа Румянцева, стройная черноглазая девушка, записала документы в журнал и молча протянула их Андрею.

Он расписался и, читая на ходу, направился к дверям.

— Андрей Петрович, — догнал его негромкий голос.

— Да…

— Андрей Петрович, вы не хотите своих детей на зимние каникулы в пионерлагерь отправить?

— Каких детей? — не понял Андрей, оборачиваясь. — Моих? Нет у меня никого…

Неожиданно дверь распахнулась, и в секретариат стремительно вошел Росляков.

— Кудряшов, зайди ко мне… Проходи-проходи, не стесняйся. — Он открыл дверь в свой кабинет.

Среднего роста, сбит мощно, крепко. Коричневый костюм сидит как влитой. На груди пять рядов орденских планок, справа значок «Почетный чекист». «Интересно, какой он в молодости был, — размышлял Андрей, незаметно разглядывая Рослякова, — если сейчас полон сил и энергии. Всю войну в тылу у гитлеровцев. Вот уж, наверное, порассказать может! Молодец!»

— Ты чего уставился? — покосился на Андрея полковник.

— Да так.

— Вот что, Андрей Петрович, вчера в приемную управления поступило заявление от гражданина Дорохова… — Росляков бросил взгляд на раскрытую тонкую папку, — да… Дорохова. Вот ознакомься… Потом пригласи самого заявителя и побеседуй. Знаешь, личное общение кирпича бумаги стоит. Присмотрись.

Дверь приоткрылась, в комнату боком втиснулся человек в распахнутом полушубке и нерешительно остановился на пороге.

— Можно?

— Да, да, проходите, пожалуйста.

— Благодарствую. — Человек сделал несколько шагов, тяжело припадая на правую ногу, и неловко опустился на стул.

Не спеша осмотрелся, что-то обдумывая. Достал из полушубка платок, большой, белый, в синий горошек, вытер лицо, громко высморкался. Еще раз посмотрел на Андрея, на окно и усмехнулся.

— Вы меня по моему заявлению вызвали?

— Да… Сначала давайте познакомимся. Меня зовут Андрей Петрович Кудряшов.

— Дорохов Василий Егорович.

— Василий Егорович, — Андрей достал заявление из папки, — мне не особенно понятно ваше заявление… Вы просите разобраться в вашем деле, но ничего…

— Точно, — хрипло перебил Дорохов, — разобраться в моем деле… А то, значитца, как-то не того…

— Но вы не пишете здесь ничего об этом.

— Чего писать, когда сказать можно… — Дорохов сумрачно посмотрел на телефонный аппарат и ровным, без малейшего выражения голосом продолжил: — Житья мне нет… Вроде и в вину никто ничего не ставит, а на свет смотреть тошно…

— Хорошо, Василий Егорович, расскажите суть дела.

— Дело это непростое… — Дорохов вздохнул и начал медленно рассказывать, то и дело поглядывая на окно. Его обветренное грубоватое лицо было непроницаемо, голос звучал глухо. — Значитца, так… Были мы колхозниками. Правление было в Гераньках — деревня такая, километрах в десяти от наших Ворожеек. Красная Армия мимо нас не проходила: дорог нет, кругом болота… Боев особых тоже не было. Погрохотало недалече и кончилось. Стороной, значитца, прошли… А через неделю и фашисты нагрянули на мотоциклах, человек эдак с полсотни. Пришли, по избам разместились, кое-какую скотину в расход пустили: там корову прирезали, тут поросенка забили, гусей и кур постреляли… Сход собрали и приказали продукты сдавать, старосту откуда-то привезли… Вот так, а директор школы в нашей деревне был Тимофей Смолягин. Из наших, из ворожейских. Кончил техникум учительский в городе и вернулся детишек учить. В тот самый день, как немцы пожаловали, он пропал, словно в воду канул. Догадывался я, что он в лес подался — Тимоха перед этим все про места наши расспрашивал… Что да как? Да как лучше туда пройти, а как здесь пробраться, где речушка Марьинка начинается… Я в то время егерем в охотхозяйстве работал. В армию не взяли, — Дорохов похлопал себя по правой ноге, — на повале сосна на ногу упала. Хорошо еще место мокрое было — вдавило ногу в мох… Провалялся я в районной больнице, а как вышел, нога гнуться перестала: что-то в колене раздавило стволом-то, значитца. Так что в армию дорога мне заказана была — инвалид. Хорошо еще, что в лесничестве на это не посмотрели и разрешили работать… А может, и в лес меня Тимоха не взял поэтому, — неожиданно заметил он, — морока с таким, как я… А лес-то лучше меня никто в деревне не знал. Охотился я сызмальства, да и дед с отцом охотниками были. — Он замолчал, глядя куда-то поверх головы Андрея и беззвучно шевеля губами. — Однако время прошло, и стали партизаны фрицев потихонечку щупать. То обоз отобьют, то гать порубят, а по нашим местам это беда — болота кругом… Потом вроде затихли. Фашисты тем временем наладились на Выселках торф добывать, раньше-то там торфоразработка была. Нагнали, значитца, туда пленных и начали потихонечку ковыряться… Так и жили. Однажды просыпаюсь я от выстрелов. Слышу, бухают на Выселках, автоматы строчат, винтари ахают. Тимошкину-то фузею я сразу узнал — дедово ружьишко двенадцатого калибра. Бьет, словно кобель с перепугу брешет. Всю ночь стреляли, а под утро стихло все. Дня через два узнаем, что партизаны ночью напали на немцев, которые на Выселках обосновались, и человек десять из охраны положили. Наехало тогда фрицев страсть как много, похватали стариков, баб. — Он замолчал и хрипло закончил: — Да и постреляли за деревней на выгоне. Шестнадцать человек загубили, а потом сказали: «Еще будут бандиты появляться — каждого второго расстреляем!»

Дальше хуже. Нагнали полицаев из Геранек, и стали те по дворам