Девять негритят - Андрей Ильин

Но сбить Пашку с пути неправедного было не так-то просто.

— Сейчас-сейчас… Сейчас они выпьют, и мы пойдем, — пообещал он. — Стакан дайте!

Кто-то протянул ему грязный граненый стакан.

Выдернув зубами пробку из бутылки и выплюнув ее на пол, Пашка, с трудом попадая в стакан, бренча горлышком о край, налил внутрь водки. Минуту, поводя мутными глазами вдоль строя, оглядывал зэков.

— Ты, — указал пальцем. — Вот ты! Иди сюда!

Зэк, четко отбивая голыми подошвами шаги, вышел из строя, по стойке «смирно» встав против офицера. Лицо военнопленного ничего не выражало. Он готов был подчиняться.

— На, держи! — сказал русский офицер, не очень ловко, так, что часть водки плеснула на пол, ткнув ему в руки наполненный стакан. И, почему-то чувствуя к пленному япошке расположение, довольно миролюбиво сообщил ему: — Запомни, рожа косоглазая, семнадцатый год — это самый главный год в истории человечества! С него началась новая эра. Счастливая эра! Мы победим во всем мире, и это будет главный праздник!.. Для всех! Пей!..

Офицера, видно, совсем развезло, и он, чтобы устоять на ногах, навалился на тщедушного японца.

— Пей, я сказал!

Зэк поднес стакан ко рту.

Но офицер вдруг придержал его руку, желая сообщить что-то важное.

— Наш Ленин и его верный продолжатель Сталин — великие люди! — уверенно сказал он. — А твой император Хер его знает какой мото — дерьмо собачье! Понял, да? А теперь пей!..

И даже, довольный собой, дружески хлопнул японца по спине рукой.

Но японец пить не стал. Он опустил руку со стаканом. Мягко, но решительно.

— Ты чего это? — не понял офицер. — Ты что — пить отказываешься? Ты что, из-за своего говнюка-императора на меня обиделся?

Зэк стоял молча, протягивая офицеру стакан.

— Да отстань ты от него, — просили офицеры. Но их приятеля Пашку понесло.

— Ни хрена подобного! — тихо свирепея, произнес он. — Пусть, гад, выпьет! За нашу революцию!..

И, направляя стакан зэку в рот, толкнул его под локоть.

Водка плеснула пленному в лицо, но японец даже не поморщился. Он был непроницаем, как японское изваяние! И был непреклонен.

— Не хочешь?! — трезвея, с угрозой в голосе спросил офицер. — За Сталина пить не хочешь? Убью!..

И стал правой рукой лапать себя за портупею, пытаясь нащупать кобуру пистолета. Но кобуры не было, кобура с пистолетом осталась дома.

Офицеры, до того тащившие его из барака, притихли. Только что они добродушно ухмылялись, наблюдая за тем, как их приятель куражится над япошками, а теперь их лица и взгляды закаменели. Хмель в секунду слетел с них. Искомое слово было произнесено! Японец не просто не хотел пить, японец отказывался пить за здоровье Сталина!

— А ну, пей, сука! — заорал, ярясь, офицер.

И, не найдя пистолета, попытался ударить зэка кулаком в лицо. Но тот, чуть подавшись головой в сторону, легко ушел из-под удара. Офицер, потеряв равновесие, побежал за своим кулаком и, наткнувшись лицом на нары, обрушился на пол.

Но почти сразу же, мотая головой и матерясь, встал. Встал, мазнул себя по лицу ладонью, увидел на ней кровь и, сжав кулаки, пошел на японца.

А тот стоял, опустив взгляд в пол. Не убегал — убегать ему было некуда — и не пытался отбиваться — потому что тогда его бы просто пристрелили. Он стоял и ждал…

Русский офицер набросился на него, сшиб ударом в лицо и стал топтать ногами. Наверное, он затоптал бы его до смерти, если бы на нем были подкованные сапоги, а не мягкие валенки. Он топтал и бил поверженного противника минут пять. И ему никто не мешал — офицеры не мешали, потому что не знали, как может быть в дальнейшем истолковано их заступничество.

Офицер избил лежащего на ледяном полу пленного, потом повернулся и быстро, почти бегом, вышел из барака… Теперь он и сам был не рад, что пришел сюда.

Пленного с тремя сломанными ребрами сволокли в санчасть. А офицеры отправились по домам, где в одиночестве, на кухне, с одними только женами, напились до поросячьего визга…

Замять дело не удалось.

Такое дело замять невозможно!

Офицер, избивший зэка, и другие офицеры были вызваны в особый отдел, где дали показания относительно имевшего место в годовщину Великой Октябрьской революции инцидента. Подставлять Пашку они не стали, так как Пашка был свой в доску и был ближе, чем какой-то узкоглазый япошка, и все они показали, что зэк в их присутствии оскорбил великий праздник и лично Иосифа Виссарионыча и, спровоцировав драку, нанес офицеру телесное повреждение средней тяжести. Которое тот получил, ткнувшись пьяной рожей в перекладину нар и раскроив себе бровь.

Особисты быстро смекнули, что к чему, и раскрутили это дело, подведя под него политическую базу. Проведя следствие, они выявили среди японских военнопленных заговор, ставивший своей целью вооруженный захват лагеря и попытку перехода государственной границы. Заговорщики были изобличены и отправлены в область, где преданы суду. Более десятка из них, в том числе отказавшегося выпить за здоровье Сталина зэка, приговорили к высшей мере. Которую, не откладывая в долгий ящик, привели в исполнение.

Дело это, по тем временам, было обычное. И не за такое к стенке прислоняли! И не только чужих, а и своих — за милую душу!

Япошки русских пленных, попадавших им в руки, еще меньше жаловали, в айн момент шинкуя их своими самурайскими мечами в мелкие кусочки. Так что жалеть их не приходилось.

Больше, чем японцев, было жалко Пашку, которого на всякий случай сплавили из части в дальнюю командировку, а потом втихую уволили из армии. Так что он свое получил!..

Но Омура Хакимото считал, что недополучил.

Потому что русский офицер Павел Благов убил его брата!

Но не в том дело, что убил, это можно было бы простить, его брат тоже убивал русских, в том числе русских пленных, отрабатывая на них удар «полет ласточки», а в том, что в его присутствии русский офицер оскорбил императора! Что имеет отношение уже не к жизни, а к чести!

А честь самурая священна!

Его брата оскорбили трижды — оскорбив в его присутствии царственную особу, не дав убить себя, чтобы смыть оскорбление, на которое он не мог ответить, и лишив жизни за то, что он оказался верен долгу и присяге! А такие обиды не имеют срока давности! Не должны иметь!..

Он искал убийц своего брата на земле.

А нашел за ее пределами. Нашел — здесь. В космосе!..