Мой брат якудза - Яков Раз

— Я скиталец, — говорит он мне.

— Я тоже, — говорю я.

— Я скитаюсь между мирами.

— Я тоже, — говорю я.

— Поэт, в честь которого меня назвали Юкихирой, написал однажды, тысячу сто лет назад:

Мы дни свои проводим

У берегов морских.

Мы — дети рыбаков, и не иметь нам

Дома, что

Назовем своим мы.

Я делал кукол, изучал литературу и поэзию и играл на гитаре. Изучал управление бизнесом, работал в финансовой компании и в книжном магазине, потом убежал с Хоккайдо, а сейчас торгую едой с прилавка. Я убежал от зла, и люди зла оберегают меня сейчас. Ни одно место не стало мне домом.

— Юки-сан, я тоже не могу перечислить все занятия, которые я сменил, и все места, в которых побывал. Ну и что? Я приехал сюда из Израиля искать то, чего не найду. Нашел ли я дом? Пока не знаю.

— Но ведь ты профессор в университете. Не надо так шутить.

— Чем профессор может помочь тому, что я вижу в твоих глазах? Какая на самом деле ценность того, что я исследовал и опубликовал? Ничего из того, чему я учу в университете, не может победить этот всеобъемлющий страх, когда он приходит.

Я помогаю тебе здесь, с работой, и у меня есть на то свои причины. Юки-сан, мы братья, ты же видишь это, верно?

Он молчит. На скамье рядом с прилавком лежат три книги, два сборника стихов Октавио Паса на японском и на испанском, и третья, на английском, — сборник стихов филиппинского поэта по имени Хосе Гарсия Вилья.

— Ты знаешь, что Пас пишет в стиле хокку и что он перевел дневник Басё под названием «Оку но Хосомити»? Да, я читаю его на испанском. Медленно, правда. Хосе Гарсия Вилья? Когда-нибудь я его пойму. Он рассказывает мне о настоящем, о будущем и о том, какой я на самом деле. Он как будто описывает мою одержимость, он мой великий учитель. Может быть, когда-нибудь в будущем я поеду на Филиппины, чтобы лучше понять его. Прочитай его «Покинутого царя». Прочитай «Я пришел, я здесь». Это стихотворение как будто мое, прочитай его.

Have Come, Am Here[20]

I will break God’s seamless skull,

And I will break His kissless mouth,

O I’ll break out of His faultless shell,

And fall me upon Eve’s gold mouth.

O the Eyes that will see me,

And the Mouth that will kiss me,

And the Rose I will stand on,

And the Hand that will turn me.

This will be in a time of mirrors.

O the Tiger that will point me,

And the Light that will drown me.

And the Voice that will sing me,

And the God I will dethrone.

This is the death I will stand on.

— Юки?

— Да, как тебе стихотворение?

— Сильно. Тяжело. Почему ты говоришь, что это твой стих?

— Потому что Бог оставил меня. На распятии. А когда я звал Его, Он не откликнулся. Почитай еще. Еще вот это, это тоже Вилья, почитай.

И я читаю.

I can no more hear Love’s

Voice. No more moves

The mouth of her. Birds….

Не слышно более мне Голоса Любви.

Уста ее безмолвны, неподвижны.

И птицы больше не поют.

Слова, когда-то сказанные мной,

Повисли в воздухе.

Когда-то сорванные мной

Цветы завяли все.

Когда-то разожженный мной

Огонь — горит он еле-еле.

И ветра больше нет.

И время больше мне не скажет правды.

Не зазвенят во мне колокола.

Склоняю голову я в одиночестве своем.

О Господи! Я умираю.

— Юки, что с тобой происходит?

— Сэнсэй, Бог покинул меня, и во мне больше нет любви. Это ведь есть в стихах, верно? Что, так трудно понять? И руки мои кровоточат. Ты видишь, нет?

— Расскажи мне!

— Завтра. Как же я могу не рассказать тебе? Завтра расскажу.

Около трех часов ночи я возвращаюсь домой, и на маленькой площадке, на станции Сугамо, я вижу человека с перевернутым зонтом. Он держит его так, как будто это клюшка, и примеряется к несуществующему шару для игры в гольф. Его мелко завитые волосы коротко острижены, на лице черные очки. Он ударяет по несуществующему шару. Странный способ для игры в гольф.

— Найс шот![21]— говорю я ему. Он останавливает движение и переводит взгляд на меня.

— А… — отвечает он, — ты тот самый гайдзин, который крутится у Юки каждую ночь. Так вот запомни. Юки — мой самый дорогой кобун[22]. Слышишь? Самый дорогой. Он еще не прошел ритуал сакадзуки[23], но уже принадлежит к нашей семье. Ты здесь живешь, правильно? А я здесь босс, и поэтому все знаю. Прилавки, бары, турецкие бани — все здесь мое. Вот, возьми мою визитку.

Он протягивает мне визитку, на которой витиеватыми буквами написано:

Семья Кёкусин-кай

Подразделение Симада-кай

Дом Иэяси

Глава дома Иэяси Ясуэ

Роскошная вьющаяся каллиграфия золотыми чернилами.

— Я — Иэяси, и я — босс. Для тебя здесь все открыто. Турецкие бани? Клуб женский? Мужской? Мини-дворец, в котором тело обмазывают медом, а затем слизывают? Все за мой счет. Потому что Юки тебя полюбил. Подумай. Позвони мне в любое время, вот номер моего офиса. Скажи, что ты друг Юки, скажи, что ты друг Иэяси-оябун, босса, и приходи навестить меня. Ты знаешь, что такое якудза?

Я знаю, потому что слышал об этом. Но много ли я знаю?

— Якудза — это если босс говорит на белую стену, что она черная, и значит, она черная. Вот что такое якудза. Якудза — это тяжелая жизнь, но и хорошая жизнь, недетские игры. Сегодня ты здесь большой босс, а завтра — пуууууф! И ты — ничто. Мир беспредела, гокудо. Понимаешь?

Он берет зонт и снова бьет по воображаемому шару в ночь.

Я опять задаю Юки вопросы, но он мягко уклоняется от ответов и сосредотачивается на готовке.

Однажды вечером Юки приходит к прилавку со свежим и глубоким шрамом на щеке, но все равно молчит и ничего не объясняет. Политика, литература, приготовление еды, философия, но только не то, что произошло, только не якудза. Его левый глаз моргает чаще обычного.