Месть под парусами - Марина Серова

на полу, неловко завалившись на бок, а на его шею была наброшена неумело сделанная петля из разорванного на полосы полотенца. Сначала мы подумали, что возможность ему помочь была, но как только я тронул его холодную руку, понял, что никакие реанимационные действия его не вернут. Дальше все завертелось как в колесе: внутреннее служебное расследование, комитет солдатских матерей, обвинявших нас в общем, а меня в частности в потворстве дедовщине. И не удалось доказать, что охрана – это не армия, что зубными щетками никто и никого не заставлял туалеты чистить, или что там еще делают. Отсмотрели видео с единственной камеры и не обнаружили ни единого признака чужого присутствия на посту.

Белых сокрушенно покачал головой, а я не могла не спросить:

– Так что же это было, Вадим Романович? Самоубийство?

– Следствие пришло именно к такому выводу, – процедил мужчина.

– А вы не согласны?

– Тут нужно было знать Батюшкова, Татьяна. Улыбчивый, задорный, хулиганистый парень с легким характером. Хоть и задира, но задира справедливый. Такие не вешаются. Такие радуются жизни даже в те моменты, когда, казалось бы, нечему радоваться. Я не верил в его желание самостоятельно уйти из жизни, я настаивал на этом. Даже несмотря на то, что мне самому в то время приходилось тяжко. Была затеяна служебная проверка. Нашлись какие-то мои грехи, о которых я и сам не знал. Мне настоятельно рекомендовали не лезть в это дело. А потом один мой друг, имени которого я, пожалуй, называть не стану, посоветовал мне уйти со службы. Если бы я продолжал вмешиваться в расследование, меня и закрыть могли, понимаете?

Я кивнула, а Белых, нахмурившись, уставился в стаканчик с недопитым кофе так пристально, словно на его дне надеялся разглядеть ответы на мучившие его вопросы. Он проговорил медленно, тщательно взвешивая каждое слово:

– Наверное, когда уволился, я поступил как трус, смалодушничал, не разобрался.

– У вас не было другого выхода, Вадим Романович, – вступилась я. – Если отбросить эмоции, скажите, что вы могли бы сделать? Из-за решетки проблематично вести расследование, не так ли? Кто бы вам позволил разбираться, если и внутренняя служба безопасности, и военная прокуратура были против вас? Да, я понимаю ваше желание поступить по справедливости, и не считайте меня, пожалуйста, совсем уж черствой.

– Я и не считаю. – Белых встряхнул головой, словно отгоняя ненужные мысли, и, прищурившись, взглянул на меня: – Ну как, Татьяна? Помог вам в вашем расследовании мой рассказ?

– Очень. – Я улыбнулась своему визави. – Теперь я совершенно точно уверена, что вы не убийца, а скорее защитник, и если на то будет ваше желание, мы вместе разберемся со смертью Комарова.

Под пристальным взглядом Вадима Романовича я достала из стопки листочков с данными сотрудников фирмы «МедТех» лист с его фамилией, сложила его вдвое и подвинула в сторону Белых. Тот снова скупо дернул уголком губ и смахнул бумагу в верхний ящик стола.

– Ценю ваше доверие, Татьяна. С радостью с вами поработаю.

– Правда, гонораром поделиться не обещаю, – качнула я головой, а в ответ услышала все тот же насмешливый фырк:

– Постараюсь как-нибудь обойтись.

– А тот человек, который рассказал вам о моем внезапном интересе… – вспомнила я вопрос, который хотела задать Вадиму Романовичу.

Он перебил.

– Это и есть тот самый друг, который помог мне в той истории избежать более серьезных последствий, – согласно кивнул Белых. – Но, уверяю, его имя вам ни о чем не скажет, а в нынешнее расследование вмешивать его и вовсе не стоит.

Я, ничуть не сомневаясь, признала его правоту, и мы приступили к работе.

Еще дважды этим вечером мы спускались на первый этаж к кофейному автомату. Расположив листы с именами всех участников корпоратива на столе именно в том порядке, как и сами участники располагались на банкете, я подняла взгляд на Белых:

– Все правильно, Вадим Романович?

Тот пристально пригляделся:

– Насколько я помню, именно так все сначала и сидели. А уже потом, по мере того как вечер набирал обороты, никто не мог усидеть на месте. Народ постоянно передвигался. Мужчины собирались в кучки, обсуждали последний футбольный матч, рыбалку, тещу, травили анекдоты. Некоторые я даже запомнил, но, – он предупреждающе взглянул на меня, – повторять их вам я не буду.

– Бережете мою нежную психику? – Короткий смешок сорвался с губ. – Правильно, берегите. Может, я вам еще пригожусь. А дамы тоже травили анекдоты?

– К ним я не слишком прислушивался, если честно. Возможно, они также обсуждали свои женские проблемы и дела или же просто сплетничали, но при моем приближении голоса опускались до шепота. А подслушивать мне показалось крайне неловким. Если интересно, Татьяна, то вам действительно стоило бы пообщаться с нашей Нелличкой.

Белых уже второй раз упоминал эту женщину, и я, конечно же, не могла не обратить на это внимание.

– А ваша Нелличка и правда настолько осведомлена? – заинтересованно уточнила я у Вадима Романовича.

– Если что-то происходит здесь, в офисе, то Нелли Юрьевна обязательно бывает в курсе дела, – хмыкнул Белых. – Иногда мне кажется, что именно ей стоило бы быть начальником службы безопасности, а не менеджером по подбору персонала. Во всяком случае, начинать знакомиться с сотрудниками стоит именно с Неллички.

Я поблагодарила за нужный совет и только теперь обратила внимание, что за окном вовсю сгущались сумерки, накрывая город плотным покрывалом.

Я засобиралась домой, и Вадим Романович вызвался провести меня до парковки. По пути к лестнице он кивнул на ничем не примечательную дверь в конце коридора:

– Здесь и располагается Нелличкино убежище. Кстати, если захотите расположить ее к себе, не отказывайтесь от выпечки. Она сама печет и делает это так, что пальчики оближешь. Так что лучше перед приходом к ней не завтракать, иначе закормит до одури.

Белых как-то скрытно вздохнул, а я поняла, что даже если он и не приятельствует с сотрудниками, то к самой Нелли Юрьевне явно испытывает теплые чувства.

Уже на ресепшене Вадим Романович спросил, к какому времени я намереваюсь появиться в офисе.

Я призадумалась, прикидывая, сколько у меня уйдет на сборы и дорогу, а он, видимо, оценив мелькнувшую на моем лице работу мысли, махнул