Пожиратели таланта - Анна Данилова

– ...гороховый суп! Ну, ты даешь, Лиза! Ну и ассоциации у тебя с поэтессой!

– Ну да! Гороховый суп, кастрюли... Не знаю, может, я ошибаюсь, и там, в подвале, была не она... Но, увидев ее, я почему-то сразу представила себе кастрюлю с супом, а еще – мороженое... Это потому, что она стояла вот тут, как раз рядом с женщиной, торгующей мороженым.

– Так звони Сергею, пусть он это проверит!

– Непременно позвоню. Нет, Глаша: нет никаких сомнений – это точно была она. И на ней тогда, осенью, тоже было что-то хламидоподобное, вязаное, уютное. И она стояла – невысокая, рыженькая, ветер трепал ее волосы, а щеки разрумянились. И стихи свои она читала как-то невероятно вдохновенно, я бы даже сказала – отстраненно. Я еще подумала тогда, что ей должно быть холодно стоять вот так, на ветру. И представила себе, что и в жизни ей должно быть холодно, неуютно, хоть и носит она эти толстые вязаные балахоны. Что душа ее выстыла, что она очень одинока, поэтому и пишет такие стихи. Вот так.

– Да уж. Недурственно охарактеризовала ты ее! Во всяком случае, я ее себе очень хорошо представила.

– Ты понимаешь... – они вошли в расположенное неподалеку от «знакового» места кафе, заняли столик у окна, – она была ангелом! Не знаю, как тебе это объяснить... Таких людей не убивают! Просто не за что! Она жила в каком-то другом измерении, и это, я уверена, подтвердят многие из тех, кто ее знал. У меня почему-то такое мнение.

– И ты все это рассказываешь мне о женщине, с которой даже не была знакома?

– Да.

– Ты вроде никогда не была столь романтичной, да и стихами как будто излишне не увлекалась...

– Почему же, я в ранней молодости, можно даже сказать, в подростковом возрасте, много читала – и Ахматову, и Цветаеву, и даже, представь себе, пыталась им подражать! Думаю, что и Люба Горохова тоже прошла через это.

– И ты даже запомнила какие-то строки из ее стихотворения?

– Запомнила... не знаю уж, почему. Думаю, у меня просто память хорошая. Так, постой... Дай-ка я попробую сейчас позвонить няне. Я хорошо помню, где лежит этот листок со стихотворением Гороховой. У меня на книжной полке есть томик Ахматовой, вот туда я его и сунула. А на листке есть и ее телефон. Уж не знаю, зачем она там его напечатала.

* * *

Лиза позвонила домой, объяснила няне, что ей нужно делать, и уже через несколько минут записывала на салфетке номер телефона предполагаемой жертвы.

– Господи, сделай так, чтобы это была не она, – прошептала она перед тем, как позвонить по этому номеру, и перекрестилась. – Добрый день! Любу можно?

* * *

Глафира наблюдала за тем, как меняется выражение лица Лизы. От встревоженного до откровенно печального.

– Пропала, говорите? И как давно ее нет? Уже два дня? Знаете, я поклонница ее творчества, меня зовут Елизавета Травина, я адвокат, думаю, я смогу вам помочь... Вы не назовете свой адрес?

* * *

Разговаривая с кем-то, имевшим прямое отношение к Гороховой, Лиза вдруг повернулась к Глафире и пояснила беззвучно, одними губами: «Ма-ма».

– Пишу... Улица Соляная... Хорошо, спасибо, я скоро к вам заеду.

Она отключила телефон и посмотрела на Глашу:

– С матерью ее говорила. Господи, Глаша, а вдруг это не она, не Люба? Но, с другой стороны, такое совпадение... Люба исчезла как раз два дня тому назад. Я должна туда пойти, поговорить с ее матерью и попросить ее показать мне фотографии Любы.

К ним подошла запыхавшаяся официантка. В этот обеденный час ей приходилось трудно – кафе было переполнено.

– Грибная лапша, охотничий горячий пирог и вишневый сок, все по три порции, – заказала Лиза.

В это время позвонил Мирошкин.

– Вот, на ловца и зверь бежит! Серега, мы заказали тебе обед в «Буратино», приходи. Есть новости. Хорошо, пусть через пятнадцать минут. Как раз все принесут. Все, ждем.

* * *

Первый вопрос, который Лиза задала Сергею, едва он пришел, звучал так:

– Удалось установить личность убитой?

– Нет, пока нет. Что это? Грибная лапша? Вот спасибо! – И Сергей, с улыбкой поблагодарив Лизу, принялся за еду. – Мы проанализировали сводки, никто пока что не разыскивает женщину, которая подходила бы под описание нашей жертвы. Пропала одна бабушка и две старшеклассницы...

– У Турова был?

– Был. Он сказал только, что поверхностный осмотр свидетельствует о том, что ее не изнасиловали, она умерла от нанесенных ей побоев, ей попросту разбили голову и нос, который сразу же забился сгустками крови, слизью... И она задохнулась.

– Бедняжка! – вздохнула Глафира. После всего, что она узнала о Гороховой, она воспринимала ее смерть более остро и болезненно, чем этого можно было ожидать, если бы речь шла о неизвестном ей человеке. – Какая ужасная, мучительная смерть!

– ...еще, множество ударов пришлись по внутренним органам, по печени... А печень у нее и так была не совсем здорова, и это мягко сказано. Девушка выпить любила, у нее был цирроз.

– Сережа, ее пытали?

– Несомненно. От нее явно чего-то хотели. И, судя по тому, как долго и жестоко ее били, получается, что она умерла напрасно. То есть, я хочу сказать, что, если бы она знала, чего от нее хотят, давно призналась бы, не выдержав пыток, и ее, возможно, отпустили бы или, наоборот, убили бы как-то иначе, во всяком случае, прекратили бы избивать.

– Что нашли на месте преступления?

– Немного. Зубочистку, фирменную, из ресторана «Милан». А еще полупустой пузырек замазки – жидкой бумаги, знаешь, «штрих» называется. Я еще подумал, что, скорее всего, этот пузырек вытряхнули из сумочки жертвы или же он сам выпал.

– Да, сейчас уже мало кто пользуется подобными вещами, – сказала Лиза, понимая, что «штрихом» могла пользоваться как раз Люба, которая, судя по ее распечатанным под копирку на машинке стихам, по каким-то своим причинам игнорировала компьютер и тем более принтер.

– А вот зубочистка – это интересно, – сказал он.

– Сережа, я не буду морочить тебе голову, но мне кажется, что я знаю, кого убили в подвале на Аткарской.

И Лиза рассказала ему о своей давней встрече с Любовью Гороховой и телефонном разговоре с ее матерью.

– Поэтесса?! Ничего себе! Знаешь, всегда относился к этим людям как... к каким-то во-он оттуда, – Сережа поднял палец к потолку, – присланным нам существам...

– Вот-вот, и я тоже об этом. Тем более интересно: кто и за что ее мог убить, не говоря уже о том, чтобы пытать? – сказала Лиза.

– Может, она стала свидетельницей какого-нибудь преступления, знала то, что ей не положено было знать? – предположила Глафира.

– Свидетелей, как правило, вообще-то убирают, но уж никак не пытают, – заметил Мирошкин. – Девчонки, спасибо, что пригласили меня сюда. Ну просто райское место! Так все вкусно! Итак. Предположим, что ее зовут Любовь Горохова. Что будем делать?