Правитель империи - Олесь Бенюх

Джерри вновь ощутил усталость. Теперь к ней примешивалась тревога. Откуда она шла, чем была вызвана? Парселу казалось, что последнее время кто-то постоянно противостоит ему на бирже, кто-то могущественный, безжалостный, агрессивный. «Да полно, так ли это? — испытывал сам себя Джерри. — Кто же это осмеливается бросать мне вызов чуть ли не в открытую? Мнителен я стал чрезмерно, вот что. Старею, должно быть»…

— Вызови сейчас же Сержанта, — коротко бросил Бубновый Король Ченю. Тот широко улыбнулся: «Она сегодня спит здесь, внизу. Через пять минут будет у тебя».

Действительно, через пять минут Сержант стояла перед Бубновым Королем.

— Садись, — просипел ей в самое ухо Чень. — Садись, дело есть.

Сержант резко села, смотрела куда-то в сторону, мимо Бубнового Короля. Тот внимательно вглядывался в лицо женщины. Потом сказал:

— Может быть, пора прекратить обижаться? Провернешь четко одно дельце, сразу наверстаешь все, что потеряла за этот месяц по своей глупости.

Сержант молчала. Бубновый Король с неприязнью посмотрел на Ченя. «Еще не хватает, чтобы она вдруг отказалась», вспыхнула мысль в его сознании… Вспыхнула и исчезла. Сержант глухо произнесла:

— Обижайся, не обижайся — надо жить. Какое дельце?

— Ты того парня помнишь, которого вы со Шрамом чуть не шлепнули на «лежбище»?

— Еще бы мне его не помнить, — лицо Сержанта передернулось от злобы. — Из тысячи узнаю.

— не разучилась еще кэбом кэб «целовать»? — спросил Чень, глядя на Бубнового Короля. Тот нервно засмеялся, потирая руки.

— Сам знаешь, что нет, — сказала Сержант.

— Еще бы! — успокоившись, строго произнес Бубновый Король. — Сколько тебя этому учили! Да кто учил? Разбей-Любую-Машину-Вдрызг-А-Сам-Останься-ВЖивых!

Он посмотрел на часы, спросил: «Дом Парсела знаешь?». «В Манхэттене?». «Да. Через пятнадцать минут чтобы была там, Бубновый Король повернулся к Агриппе: — Ты ее прикроешь. Заодно проверишь чистоту работы». «Я?!» — изумился Агриппа. «Ты», — деловито подтвердил Бубновый Король. Агриппа насупился, но молчал.

— «Поцелуешь» аккуратно, так, чтобы он лишь царапинами отделался да легкими ушибами, — проговорил, отчетливо фиксируя каждое слово, Бубновый Король. — Если это будет не так, подохнешь самой страшной смертью.

— Ты не сказал, кого «целовать»? — усмехнулась Сержант.

— Что же, я тебе о мистере Раджане-младшем просто так напомнил? угрожающе спросил Бубновый Король.

— Дурой будешь перед новым любовником прикидываться! просипел Чень. Пора.

«Отец! — глядя в спину выходившей из комнаты Сержанта, подумал Бубновый Король, вспомнив слова Парсела. — Высокочтимый мистер Джерри Парсел! Его отец, Раджан-старший, он ведь не только ваш, он и мой партнер. И еще в каком бизнесе!».

Сержант остановила свой мощный темно-синий «крайслер» в полусотне шагов от выезда из особняка Парсела. Вплотную за ней примостился «додж» Агриппы. «Ну, молись, индиец, своим постылым богам», — подумала Сержант, включая двигатель и свет и вглядываясь в освещенный квадрат выезда.

В малой столовой в это время было шесть человек: Джерри, Рейчел, Джон и Джекки Кеннеди и Беатриса и Раджан. В шести подсвечниках ярко горели три дюжины свечей. Стол был просторный, сидели на расстоянии двух ярдов друг от друга.

— Ты знаешь, папочка, я вдруг разлюбила наш семейный старинный саксонский фарфор, — негромко сказала Беатриса. Мне кажется, он перестал быть живым.

— Фарфор тоже умирает, — вздохнул Джерри. — Не знаю, так ли уж правы ученые, утверждающие, что материя вечна и что меняются лишь формы ее существования.

— Вечность — само это слово какое-то холодное, неуютное, — произнес Кеннеди. — Впрочем, наверно, для одного это — миг, а для другого бесконечный ряд мгновений.

Раскрылась кухонная дверь и румяный пожилой шеф вкатил тележку, покрытую белой салфеткой.

— Судьба Голубого Козленка — вот в чем причина вашего печального философствования! — воскликнула Джекки. Шеф сдернул с тележки салфетку и поставил в самый центр стола большое блюдо. На нем стоял целиком запеченный Голубой Козленок. Шеф легко снял с него бутафорскую шерсть, быстро разделал тушку на шесть частей, поставил перед каждым из сидевших за столом тарелку с дымящимся мясом.

— Прелесть! — захлопала в ладоши Джекки.

— наш козленок знаменит тем, — с гордостью произнес Джерри, — что весь век, отведенный ему на земную жизнь, все два месяца, его рацион стабилен и монотонен — свежее молоко с фермы.

— А мне жалко этого козленка, — дрожащими губами произнесла Рейчел и с огромным трудом удержала слезы.

— По-моему, его судьба завидна, — возразил Кеннеди. — Он прожил мало, но в его коротенькой жизни был большой смысл. Чего, к сожалению, нельзя сказать о великом множестве других — и зачастую таких пространных — жизней.

«Посмотрим, сколько проживешь ты, наш несравненный чистюля», недобро усмехнулся Джерри. И обратился к Раджану:

— А вам ваша религия не воспрещает есть козлятину?

— Нет, — невозмутимо ответил Раджан. — К тому же, я знавал мусульман, которые находили подходящую лазейку в Коране и с удовольствием ели свинину.

— Какие это все условности! — заметила Рейчел. — Коран, Библия, индуизм, свинина, говядина. — Если нет Бога в душе, то к чему все эти запреты и заповеди? Если же он в душе есть, то человек сам безошибочно отделяет Добро от Зла, человек способствует победе Добра — даже неосознанно.

— Господа, — произнес Джерри, задумчиво глядя на свечи. Сегодня было много тостов. И я хотел бы, чтобы за обилием красивых и добрых слов не потерялось наше радушное американское гостеприимство. Я хочу предложить тост за здоровье и процветание гостя нашей страны господина Раджана-младшего. Я имел удовольствие встречаться с ним у него дома, в Индии. Я знаю его отца. Я люблю их умный, великий, трудолюбивый народ. За Раджана-младшего, господа! И за благословенную богами землю его предков!

Раджану было одновременно и приятно и неловко выслушивать то, что только что говорил о нем и об Индии Джерри Парсел. Причиной тому было то, что он интуитивно сомневался в искренности американца. Но ведь это говорил отец Беатрисы. Не только магнат и финансовый полубог, но и писатель Уайред, произведения которого были неизменно отмечены широтой и терпимостью взглядов. Не понравился тост и Беатрисе. Конечно, отец вполне мог произнести его, движимый чувствами хозяина дома. Но она бывала с ним на множестве обедов и не помнила случая, чтобы Джерри публично расписывался в любви — «из радушного американского гостеприимства» — даже монархам и премьерам. Он мог сделать исключение ради нее. Пожалуй. Он любил ее, и Беатриса хорошо это знала. Но она знала также и то, что отец весьма неодобрительно смотрит на ее связь с Раджаном. Как-то полгода назад он даже сам сказал ей, что им следовало бы серьезно обсудить ее будущее. Она понимала, что он имеет в виду под этим. Но время шло, разговора все не получалось. Беатриса угадывала чутьем, что это скверный признак. Наконец, наступил тот злосчастный ленч, когда отец почти потребовал от нее «порвать с этим не в меру загорелым заморским гением репортерского пера». Впервые в жизни Беатриса ответила отцу со злобой, граничившей с ненавистью: «Я никогда не пыталась диктовать тебе вкусов и пристрастий. Не говоря уж о любвях. Не желаю, чтобы и ты…». «Согласен, — поспешно выдохнул Джерри. Извини, я не хотел тебя задеть или обидеть ни в малейшей степени. Это, разумеется, абсолютно твое и только твое дело».