Ужас в городе - Анатолий Афанасьев

– Какое положение, объясните?!

– Положение примерно такое же, как у смертника в камере. С той разницей, что вы еще приговор не слышали.

Но палач уже за дверью, увы!

– Вы не посмеете, – вскинулся Шульц-Степанков. – У вас руки коротки.

– Нет, руки нормальные, – улыбнулся Егор. – Еще как посмеем, доктор. Видите, я откровенен с вами, надеюсь, вы тоже не станете хитрить.

– Хотите получить выкуп?

Мышкин подал голос:

– Вишь как у них, у немчуры, все на деньги меряют.

И нас к этому приучили – вот что обидно.

– Вы ничего толком не поняли. – Егор присел перед Генрихом Узимовичем на низенькую банкетку, его глаза мерцали яркой синью, но темный лес никуда не делся – лешаки и ведьмы толкали друг друга локтями и подмигивали Шульцу. Их непристойные гримасы особенно впечатляли на васильковом фоне. У Генриха Узимовича мелькнула утешительная мысль, что, возможно, все, что он видит, всего лишь ночной кошмар с цветным изображением.

– Я хочу дать вам шанс, – продолжал Егор. – Конечно, преступления, которые вы совершили, не имеют срока давности и за них полагается смертная казнь. Но ведь в Германии нет смертной казни, не правда ли? Там вам присудят всего каких-нибудь двадцать лет. На волю выйдете восьмидесятилетним молодцом. Хотите домой, доктор?

– Хочу, – автоматически отозвался Шульц, почувствовав вдруг свинцовую тяжесть внизу живота. Бредовый разговор с юношей-стариком действовал на него подобно старинной пытке водой, и ему никак не удавалось сбросить с себя вязкую одурь.

– К тому же, за мной нет никаких преступлений.

– Это решит суд. Может быть, даже в вашей любимой Гааге. Или решим мы, сейчас и здесь. У нас выбора нет. Пристукнем вас, как куренка, распилим на мелкие кусочки и отправим в Мюнхен в багажном отделении. Вы мне верите, доктор?

– Верю, – признался Генрих Узимович. С какой-то минуты он действительно начал верить всему, что говорил молодой изувер, и это было, пожалуй, самое поразительное, потому что до сего страшного дня он не верил никому на свете, кроме себя.

– Следует ли это понимать в том смысле, что вы готовы к сотрудничеству?

– Готов, – сказал доктор.

– Мы потребуем от вас небольшой услуги, но она будет хорошо оплачена.

Егор подошел к изящному, орехового дерева пресс-бюро и вернулся с пластиковым пакетом.

– Здесь сто тысяч долларов. Это задаток. После выполнения работы получите еще столько же.

– Что я должен сделать?

– Вы полностью контролируете программу зомбирования?

– Я всего лишь исполнитель. Специалист по найму.

Хакасский всем распоряжается.

Егор пропустил это замечание мимо ушей. Мерцающая улыбка исчезла с его лица. Мужик с бельмом подобрался поближе вместе с креслом и как бы подслушивал одним ухом. Генрих Узимович старался на него не смотреть. Эта смурная рожа странным образом ассоциировалась у него с кровавой посылкой в багажном отделении.

– Если вы, доктор, перестанете колоть горожанам препараты наркотической группы, погоните пустышку, сколько понадобится времени, чтобы дурь вышла?

Наконец-то Генрих Узимович понял, зачем его сюда затащили, но понимание не принесло ему облегчения.

– У вас не получится.

– Что – не получится?

– Вы хотите отобрать у Хакасского город, но это невозможно.

– Почему невозможно?

– Опыт зашел слишком далеко, между прочим, заметьте, удачный опыт, имеющий огромное значение для мировой науки.

– Объясните конкретнее.

Генрих Узимович приободрился, коснувшись знакомого академического предмета.

– У большей части поголовья начнется ломка, что сразу вызовет подозрение. Но проблема даже не в этом.

Она глубже. Сейчас все подопытные существа счастливы, пребывая в животном неведении, а вы собираетесь вернуть их в прежнее, первобытное состояние. Они сами этого не захотят, взбунтуются, потребуют любимого психотропного корма. Вы видели когда-нибудь оголодавшую стаю волков? Да они весь город разнесут, придется усмирять их пулеметами. Зачем вам это нужно, не понимаю?

– Непонятливый, – пробурчал Мышкин. – Чего-то он мне не нравится. Не надул бы, Егорушка.

– Не надует. Он же не враг себе. Но мы все же немного подстрахуемся.

С этими словами положил перед Шульцем-Степанковым три листка бумаги с отпечатанным на машинке текстом. Доктор водрузил на лоб очки, внимательно прочитал. Это было заявление к генеральному прокурору Скуратову. Начиналось оно словами: "Уважаемый господин прокурор! Совесть немецкого гражданина и врача не позволяют мне молчать, поэтому довожу до вашего сведения факты чрезвычайных, на мой взгляд, преступлений против человечества…"

Далее красочно и довольно точно описывалась картина изуверских истязаний, убийств, пыток и массовой наркотизации федулинских жителей. Виновными назывались трое: Хакасский, Рашидов и Монастырский, коих автор заявления именовал не иначе, как людоедами и фашистами. Кончалось оно следующим пассажем: "…прошу считать это письмо моей явкой с повинной, искренне надеюсь на снисхождение, с глубоким уважением, профессор Мюнхенского университета Шульц-Степанков младший". Осталось только поставить подпись и число.

Генрих Узимович потянулся прочитать заявление еще раз, но Егор поторопил:

– Подписывайте, чего там. Все же ясно.

– Я не могу это подписать, – у Генриха Узимовича предательски, со слезой дрогнул голос. – Это же приговор. Хакасский никогда не простит. Он не поверит, что меня заставили. А уж Рашидов не поверит тем более. Это же дикая, невежественная скотина.

– Конечно, – согласился Егор. – Они не поверят. Зато какой груз снимете с души, доктор. Не сомневайтесь, подписывайте. Для вас же будет лучше.

– Не могу. Рука онемела.

– Ну! – рыкнул сбоку Мышкин, жутко сверкнув бельмом. – Тебя что же, башмак вонючий, уговаривать, как сиротку?!

Шульц-Степанков догадался, что сейчас его начнут бить и, возможно, забьют до смерти, – и молча подписал.

Поник в кресле, с таким ощущением, будто из него выкачали воздух.

Егор аккуратно сложил заявление, щелкнул замком кожаного кейса и упрятал туда бумаги.

– Деньги возьмите, доктор. Понимаю, Хакасский платил вам больше, но и мы не поскупимся, если проявите себя молодцом.

Доктор деньги взял, пакет сунул во внутренний карман пальто, с опозданием заметив, что ему даже не предложили раздеться. Поэтому он, наверное, и вспотел, как в сауне.