Veritas - Рита Мональди

С тех пор как вчера вечером мы узнали о болезни императора, у меня не было времени поговорить с ней. Столько всего случилось: моя вспышка гнева по отношению к Атто, посещение Симониса, блуждания в поисках Популеску, встреча с Угонио, радостное известие о том, что Иосифу I лучше и, наконец, в то время как Клоридия была на работе, мой безумный полет на крылатом португальском паруснике. Теперь я поистине имел право немного побыть с женой и рассказать ей обо всем! Я уже думал о том, чтобы взять ее с собой в Место Без Имени, показать ей Летающий корабль и спросить у нее, никогда не терявшей присутствия духа перед сверхъестественными вещами, совета. Может быть, Клоридия помогла бы мне отыскать объяснение.

Наконец-то жена моя будет только для меня, ликовал я. Ибо ее служба во дворце его светлости, принца Евгения, заканчивалась сегодня утром: после повторной аудиенции ага и его свита должны были вернуться во дворец вдовы Лейксенринг на Леопольдинзель. А Савойский на днях намеревался отправиться на фронт, под Гаагу, что в Нидерландах.

– Любимая! – воскликнул я, открывая двери.

Нет ответа. Я поискал ее в спальне, тщетно. Клоридии не было. Может быть, ее задержали во дворце принца, сказал я себе. Выйдя обратно в крестовый ход и направившись к воротам, чтобы спросить сестру-привратницу, не видела ли она, как приходила Клоридия, я услышал голос:

– Уже очень давно я не чувствовал недомогания, не считая слабости в бедрах и ногах. И вот вчера ночью случилось поистине чудо – у меня были сильные колики, продолжавшиеся несколько часов, от которых я оправился только после того, как выпил большой стакан свежей воды с кедровым соком, мое обычное лекарство, его я принимаю вот уже тридцать лет. Пожалуй, нет более неприятной болезни, чем мочекаменная: уролиты и задержка при мочеиспускании. Это такая ужасная боль, что я, если бы она настигла меня в дороге, наверняка умер бы в какой-нибудь гостинице. Особенно же если ее сопровождает необычайно болезненное опорожнение кишечника.

То был голос аббата Мелани. Он рассказывал кому-то о своем вчерашнем недомогании, когда я в приступе ярости ворвался в его комнату. Он направлялся прямо ко мне, быть может, он решил немного прогуляться со своим племянником по галерее. Поскольку я не хотел подвергаться опасности быть задержанным им и вовлеченным в его махинации, я спрятался за колонной.

– …почему я предположил, – продолжал Атто, – что это несчастье приключилось со мной нынче оттого, что позавчера я выпил две чашки шоколада, который прислала мне из Мадрида мадам Коннетабль. Хормейстер, которой я показал его, сказала, что шоколад этот очень хорошего качества. Однако я, ax, я ведь, к сожалению, слеп, а на вкус ничего особенного не заметил. Я клянусь, что никогда больше не буду таким невнимательным и, пока жив, не стану пить шоколада!

Я побледнел. Значит, Атто все еще общается с мадам Коннетабль Колонна! Ее имя было мне очень хорошо знакомо: эта женщина была теткой принца Евгения, сестрой его матери Олимпии Манчини. Мария звали ее, и одиннадцать лет назад она была сообщницей Мелани в интригах, которые привели к тому, что разразилась война за испанское наследство.

Странно, что Мелани в разговоре с неизвестным приписал свое вчерашнее недомогание не известию о болезни императора, а – двум чашкам шоколада. Это наверняка не было отговоркой: никому не придется стыдиться, если ему станет дурно из-за печального известия, которое потрясло всю Вену. Однако если это был всего лишь расстройство желудка, то невольное признание своей вины Мелани становилось важным.

– Я все еще испытываю сильную головную боль, мне кажется, что мне необходим покой и я не должен так утомляться, как делал это до сегодняшнего дня. Месяц март всегда был для меня роковым, и я допустил неосторожность, отправившись в путешествие именно теперь, особенно же в такое место, где царит холод, в то время как во всем остальном мире уже наступила весна!

Под грузом своих восьмидесяти пяти весен Атто проклинал долгую венскую зиму.

– Bon,[73]моя дорогая, я очень рад, что вы приняли мое предложение. Лишенный драгоценного зрения, с прикованным из-за жесточайшей простуды к постели Доменико, вы – мое единственное спасение.

– Это мне в радость, господин аббат, и я еще раз благодарю вас за щедрое вознаграждение.

Я застыл от изумления. То был голос моей жены.

Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы разобраться в ситуации. Племянник Атто заболел, и старый кастрат внезапно оказался беспомощен. Он был на чужбине, инкогнито, более того, во вражеской стране – к кому ему еще обратиться, если не к моей надежной супруге? Кроме того, по счастливой случайности Клоридия как раз завершила свою службу во дворце принца Евгения. Моя супруга, конечно же, с радостью приняла предложение аббата Мелани, поскольку, как я сам слышал, тот собирался расплатиться с ней по-княжески.

«Прощай, привычное уединение с женой!» – пробормотал я про себя. Проклятый Мелани! Нам не нужны его деньги, я зарабатывал уже достаточно, даже кое-что оставалось, и мы могли посылать деньги в Рим, нашим цыпочкам. Вот я решил, наконец, провести немного времени с Клоридией, а ее тут же увел старый кастрат. Злость из-за этой неприятной неожиданности еще сильнее подогрела мое недоверие к аббату Мелани.

Обиженный, я ушел в трактир, где повстречал Симониса и своего малыша. Я договорился с греком, что зайду за ним после репетиции «Святого Алексия», чтобы затем вместе пойти на послепасхальный студенческий праздник.

На обратном пути в конвент мой мальчик срочно попросился помочиться. Детей нельзя заставлять терпеть, поскольку они могут наделать в штаны. Поэтому я счел возможным отпустить его в маленькую темную улочку, перпендикулярную Химмельпфортгассе. Пока малыш облегчался, я услышал следующее:

– Ну что, как все прошло? – спросил по-итальянски первый голос, который я узнал сразу же.

– Как вы, наверное, догадываетесь, эфенди, это было нелегко, – ответил второй с ярко выраженным иностранным акцентом. – Однако в конце концов у нас получилось. Увидев вашу деньги, они уступили.

– И сколько это стоило?

– Все, что вы мне дали.

– Простите?

– Они продали сердце своего господина. Это имеет свою цену, эфенди.

Говоривший был одет по-армянски, в классическом тюрбане и плаще. А его собеседником был Атто Мелани. Клоридии с ним не было.

Аббат стоял, опираясь на палку, в нише дома на темной улице. Я видел, как он взял из рук армянина небольшой ящик, открыл и тщательно ощупал его содержимое. Затем Атто передал ему мешочек.

– Вот твоя награда. Прощай! – сказал он и поспешно пошел по направлению к монастырю.

– Благослови вас Бог, эфенди, – ответил второй, непрестанно кланяясь аббатовой спине, впрочем, предварительно проверив мешочек.

Атто медленно шел к монастырю, держась вплотную к стенам и стуча перед собой палкой. А он смел, этот аббат Мелани, подумал я, слепой отважился выйти вечером на улицу, должно быть, сделка с тем армянином была очень важной!