Ящик Пандоры - Фридрих Незнанский

Легкомысленный женский голос радостно сказал:

— Редакция газеты «Советский спорт»!

— Можно Славина?

— Нет, нельзя! — голос стал просто игривым, и Турецкий невольно подыграл:

— Ах вот как! Это почему же нельзя?

— Славин еще вчера вылетел в Токио освещать первенство мира по легкой атлетике по указанию Кудрявцева.

— Кто такой Кудрявцев? — зачем-то поинтересовался Турецкий.

— Наш главный редактор!

— Что же он не позвонил, балда такая?

— Кто это «балда»?!

Турецкий немного подумал, потом сказал:

— Самая большая балда — это я, милая девушка,— и повесил трубку.

Пока он одевался, брился, завтракал, сложился план на сегодняшний день. Прежде всего поехать к бородатому художнику Жоре и попросить набросать портрет Била. Жора, конечно, присадит глаз где-нибудь на ягодице, но общее впечатление будет. Затем — в депо Курской дороги, передопросить машиниста тепловоза, следовавшего в день гибели Татьяны Бардиной мимо места происшествия.

Но куда все-таки подевался Бабаянц?

* * *

— Хорошо, хорошо, старшина. Все понял.

Меркулову наконец удалось остановить словоохотливого надзирателя, своего старого знакомого, пожилого татарина Керима, наговорившего ему семь верст до небес о беспорядках в Бутырской тюрьме: «начальный не годится для перстройка — всех красивеньких девочка перевел на кухня, штоб в свой кабинет поближе таскать. Совсем взбесилась, старый хер. Для баб все делает, новенький женский корпус отгрохала. Вот в мужском — теснота, да и ремонт следственный корпус совсем запустил, следователи и адвокаты стоят в длинный очередь за кабинетом. А у нас не ГУМ, знаешь, а турма. У меня от такой беспорядок, поверишь, сахар в крови возвышается — перживаю очень. Разве такой перстройка бывает? Поговори, дорогой Меркулов, об этом, где следует».

Цепкая рука Меркулова легла на обвислое плечо Керима. Он успокаивающе качнул головой.

— Ну, тогда я пошла за твой министр.

Девятый кабинет следственного корпуса Бутырки стал за эти месяцы рабочим кабинетом Меркулова — здесь он, начальник следственной части прокуратуры республики заканчивал дело о хищении и взяточничестве в системе министерства торговли РСФСР: допрашивал арестованных, проводил между ними и свидетелями очные ставки, знакомил их и адвокатов со следственными томами. Меркулов достал из сейфа том, развернул в том месте, где была закладка.

Минут через пять в сопровождении надзирателя в кабинет вошел бывший министр торговли России Кондаков. Темносерый костюм, некогда элегантный, висел на нем мешком — сбавил министр в тюрьме не меньше пуда.

— День добрый, Константин Дмитриевич. Мне сегодня родная Константиновка приснилась, это всегда к добру. Есть хорошие новости?

— Я исключил из обвинения четыре спорных случая. Ознакомьтесь, Игорь Федорович, с моим постановлением. И не забудьте расписаться в положенном месте.

Семь лет назад Игоря Федоровича Кондакова посадили в министерское кресло, переведя с партийной работы из Ростова, и он задумал сменить старую кроличью шапку на новую ондатровую, как и полагается по неписаной табели о рангах. Он поделился «шапочной» проблемой с начальником московского Главторта Троекуровым. И в тот же день тот привез в министерский кабинет ондатровую шапку, на ярлыке значилось — «126 рублей». После все пошло своим чередом: на свой вкус и, разумеется, на свои деньги Троекуров организовывал продуктовые наборы с редкими деликатесами, вывозил министра с друзьями и женой, которую в последнее время все чаще заменяла прима московской оперетты, то в Беловежскую пущу, то в Астрахань, обеспечивал охоту на медведей и лосей, рыбалку с уловом осетра и белуги... За все это Троекуров потребовал от министра «малость» — пятая часть республиканского фонда деликатесных продуктов и дефицитных промышленных товаров должна направляться в московский Главторг.

Много миллионов наворовали Троекуров и Кондаков, совместно и порознь, но с шапками у них вышли разногласия. «Министр денег мне за шапку не отдал»,— показал Троекуров на следствии. Кондаков же твердил: «За шапку я с Троекуровым расплатился». Чтобы устранить это поистине анекдотическое противоречие, и вызвал сегодня Меркулов советских миллионеров на очную ставку.

— М-да, скостили вы мне, Константин Дмитриевич, с тридцати до двадцати шести эпизодов, а все равно для меня вышкой попахивает,— невесело произнес Кондаков.

— Я так не думаю. Вы же признали большинство из них, раскаялись...

Кондаков вскинул голову — почудилась ему в тоне следователя легкая ирония, но Меркулов продолжал:

— Суд учтет это как смягчающее вину обстоятельство.

— Вот уже шесть месяцев, Константин Дмитриевич, мы с вами изо дня в день встречаемся, а понять вас не могу, признаюсь. Когда мое дело начинали костоломы из УБХСС, они ведь ни одного слова из меня выжать не могли. Но они мне были ясны как Божий день. А у вас вот лицо непроницаемое, да и весь вы непроницаемый, и что вы за человек такой — не знаю. А вот ведь выжали вы из меня все, ну, почти все, скажем так. Во всяком случае, на ваши вопросы я отвечал откровенно.

— Тогда, Игорь Федорович,— произнес Меркулов очень тихо,— я хочу задать вам еще один.

Меркулов нагнулся к стоящему на полу портфелю и вытащил из него фотопортрет в тонкой металлической рамке.

— Вот, взгляните, пожалуйста.

— Какая красивая женщина! К сожалению, мне совсем не знакома. Или, подождите... что-то такое... Актриса, кажется?..

— Игорь Федорович, меня интересует ожерелье. Не приходилось ли вам где-либо его видеть?

— Ах, ожерелье,— протянул Кондаков немного разочарованно,— простите, Константин Дмитриевич, если даже и видел, то не запомнил. Скорее у моей жены надо спросить, я, признаться, не специалист по украшениям.— И вдруг спросил испуганно: — Это имеет отношение к моему делу?

— Нет-нет,— поспешно сказал Меркулов и убрал портрет.

— А еще лучше — поинтересуйтесь у Троекурова,— сказал Кондаков со злорадством,— он мне сам хвастался своей коллекцией драгоценностей. Только умоляю — ни слова об источнике сведений, ведь у меня с ним сегодня очная ставка?

Меркулов нажал кнопку звонка и заметил, как поежился Кондаков: всесильного хозяина столичного торгового бизнеса он явно побаивался.

Вслед за Керимом в кабинет вошел Троекуров, держа руки за спиной. Размяв пальцы, протянул руку следователю. Своего министра он демонстративно не заметил.

— Итак, Игорь Федорович и Иван Николаевич,— озабоченно сказал Меркулов,— следствие наше подошло к концу. Советую решить вопрос с этой шапкой по-братски и на этом остановиться.

У Кондакова заблестели глаза:

— Простите, на кой ляд мне брать на себя еще один эпизод? И вообще, скажите ему, чтобы он так на меня не смотрел! Я его мимику расцениваю как угрозу!