Сонька. Конец легенды - Виктор Мережко

— Пана Тобольского убили, — помолчав, сказала Сонька.

— Слышала. Тетки только об этом и судачат. Правда, что это сделал Михель?

— Так говорят.

— А что с ним теперь будет?

— Думаю, ничего. Подержат в карцере и выпустят. Сумасшедший, чего с него взять?

— Я его боюсь.

— Михеля?

— Да. Он, когда видит меня, всегда мычит и что-то пытается сказать. Как думаешь, он знает, что я его дочка?

— Вряд ли. Он знает только меня. — Сонька помолчала. — А вот пана Тобольского жаль.

— Ты любила его?

Мать усмехнулась, пожала плечами.

— Он любил меня. Всю жизнь.

— А меня зачем со смены погнали?

— Начальник распорядился.

Дочка села поудобнее, приобняла мать, почему-то перешла на шепот:

— Ты с ним разговаривала?

— С начальником?

— Да… Какой он из себя? Говорят, молодой.

— Молодой, — улыбнулась Сонька. — Симпатичный.

— С тобой нормально разговаривал?

— Вполне. — Воровка внимательно посмотрела на дочку. — Ты должна с ним познакомиться.

— Мам, ты чего? Кто он, и кто я.

— Он мужчина. К тому же молодой. Ему нужны женщины.

— Но почему я?

— Потому что здесь, кроме тебя, не на кого глаз положить.

— Ты хочешь, чтобы я…

— Хочу, чтобы ты завела с ним флирт. А дальше будет видно.

Михелина слегка отстранилась.

— Но я не хочу. У меня есть князь Андрей!

Мать жестко взяла дочку за локоть.

— Это нужно, Миха.

— Зачем?

— Чтоб бежать отсюда. — Сонька набрала новую партию дров, подкинула в печку. — Главное, что он из благородных. А благородными можно крутить как заблагорассудится.

— Благородные — глупые?

— Доверчивые. Их легче обвести вокруг пальца. Нужно только умело разыграть дурку.

Михелина откинулась назад, негромко рассмеялась.

— А если я по-настоящему закручу ему голову?

— Лишь бы не наоборот. Он очень интересный мужчина. Поэтому надо иметь холодную голову и ловкие руки.

— Золотые, ты хотела сказать.

— Я подумала, а ты сказала. — Мать приблизила к себе дочь, поцеловала в голову.

Неожиданно дверь барака распахнулась, на пороге возник сначала Кузьма Евдокимов, затем в помещение вошел поручик Гончаров.

Обе женщины при появлении начальника поднялись, он подошел к ним, улыбнулся Михелине.

— Ваша дочь? — спросил Соньку.

— Да, моя.

— Очень приятно, — Никита Глебович протянул девушке руку в тонкой лайковой перчатке. — Гончаров.

Михелина сделала книксен, в арестантской одежде это выглядело трогательно и чуть смешно.

— Словно на светском приеме, — засмеялся поручик и тут же деловито обратился к воровке: — Вас проводят к карцеру, в котором содержится Михель Блювштейн. А вам, — повернулся Гончаров к девушке, — тем временем я могу предложить испить со мной чаю.

Михелина, томно прикрыв глаза, повернулась к Соньке:

— Мам, меня приглашают. Можно?

— Решай сама, взрослая уже, — пожала та плечами.

— Я решила, господин поручик!

Кузьма Евдокимов стоял в дверном проеме, наблюдал за происходящим и нагло ухмылялся.

Карцер находился на другом краю поселка. Соньку сопровождал Кузьма, пробирался следом, глубоко проваливаясь в снег, чертыхаясь, кричал в спину воровке:

— А начальничек-то на твою дочку глазок положил. Гляди, Сонька, как бы бабкой не стать раньше времени!

— Я давно уже бабка!

— Это смотря для кого! Я бы такую бабку зацепил!

— Было б чем цеплять.

Карцер, в который поместили Михеля, был бараком с зарешеченными окнами и пудовым замком на дверях. Дорожку к дверям занес снег. Сонька стала пробираться ко входу, погружаясь в сугробы едва ли не по пояс. Конвоир хотел было двинуться следом, но махнул рукой и остался ждать ее.

— Гляди поаккуратней! А то как бы сразу двух жмуриков не пришлось попу отпевать!

Воровка с трудом открыла дверь, протиснулась внутрь, сделала несколько шагов.

— Михель!

Ответа не последовало. Сонька шагнула дальше.

— Михель!

И вдруг откуда-то из дальнего угла послышалось:

— Кто там?

— Это я, Соня. Ты где?

— Здесь.

Ответ был настороженный, испуганный, не совсем узнаваемый. Соньке вдруг стало не по себе.

Женщина двинулась на голос и увидела Михеля.

Он стоял возле зарешеченного окна, смотрел на воровку прямо и испуганно. Глаза его горели, руки крепко сжимали прутья.

Воровка подошла поближе.

— Михель, это я… Соня!

— Соня? — переспросил он, подозрительно глядя на нее.

— Соня. Не узнал, что ли?

— Теперь вроде узнал.

Странность его речи заставила воровку отступить на шаг.

— Ты чего, Михель? Я — Соня.

Он торопливо произнес:

— Узнал, Соня… — оглянулся по сторонам, шепотом спросил: — Где я, Соня?

— В карцере! Ты убил человека.

— Убил человека? — тихо переспросил он, и зрачки его глаз расширились. — Генеральшу?

— Генеральшу ты убил давно. А теперь пана Тобольского.

— Кого?

— Поляка. Пана Тобольского.

— Не помню. — Блювштейн вдруг взял ладонями ее лицо, приблизил к себе почти вплотную. — А где я, Соня?

Воровке стало нехорошо от его взгляда, от разговора, она тихо промолвила:

— Как где? На каторге! Тебя сослали на пожизненную!

— На пожизненную? Не помню… Ничего не помню. — Глаза его стали наполняться слезами. — Боже… Неужели это правда? — Он схватил воровку за плечи, принялся с силой трясти ее: — Генеральшу помню, поляка нет! Даже тебя не сразу вспомнил!

— Потому что Господь отнял у тебя разум.

— За то, что убил?

— Двоих убил.

Михель с ухмылкой посмотрел на нее.

— Нет, не отнял. Он мне его вернул. Второй раз убил, и ко мне вернулся разум. Только зачем Господь сделал это, Соня?

— В наказание. Значит, ты не все еще испытал в этой жизни.