Красным по черному - Александр Огнев

Однако теперь стало очевидно: детей нужно увозить на Большую землю. И что необходимо спешить, тоже было ясно: весна хоть и припозднилась, но март есть март, а до следующей зимы нужно ещё дожить.

Только недаром говорят: «Пришла беда — отворяй ворота…»

Варя умерла неожиданно и как-то неправдоподобно, прямо у сестры на глазах.

В тот вечер они натопили «буржуйку» и искупали детей. Ванёк уже посапывал в постели, а полусонного Вовку Катя как раз укутывала, когда её вдруг тихо окликнула Варя.

Катя обернулась. Сестра стояла, держа в руках таз с водой.

— Что случилось, Варенька?

— Возьми, пожалуйста… — попросила та, но уже в следующее мгновение выпустила таз из рук и рухнула на мокрый пол, устремив застывший взгляд в потолок.

Как и большинство женщин блокады, Катя разучилась плакать. И только глубокий вдох, вернувшийся на выдохе стоном, тяжёлым сгустком повис в остывающем пространстве комнаты…

Словно сомнамбула, уложив спящих детей рядышком, вышла Катя в коридор, стукнула в дверь соседки:

— Валентина Андреевна!

— Заходи, Катюша.

Она вошла.

— Заночуйте сегодня у нас, с мальчишками.

— Ты что, дежуришь? А Варя?

— Нет, на дежурство мне утром, — монотонно ответила Катя. — А сейчас нужно Варю — на Голодай…[6]

Соседка тихо ойкнула и запричитала:

— Идём, родимая, идём…

* * *

В госпиталь Катя не опоздала, даже пришла немного раньше. Но, войдя в перевязочную и опустившись на стул у двери, вдруг почувствовала, что теперь вряд ли сможет встать.

— Слышала новость? — затараторила Настенька, забыв поздороваться. — У Виктора Николаича невестку осколком убило. Представляешь? Внучке трёх лет нет, а уже — круглая сирота, на сына-то похоронка ещё осенью пришла! Ой, мамочки, а что у тебя с руками-то?!

Катя посмотрела на свои окровавленные, как будто изрезанные ладони, хотела что-то ответить и… провалилась в темноту.

Очнулась она на кушетке, за ширмой, укрытая стареньким пледом, выручавшим обычно во время ночных дежурств. Забинтованные руки пекло огнём, в висках стучало. Лёжа с закрытыми глазами, Катя слушала, что происходит вокруг. Канонада была почти не слышна. Кто-то здесь, за ширмой, разговаривая вполголоса, вёл приём раненых: делал инъекции, перевязки, чистил и дезинфицировал раны. Настя? Нет, не она, но голос знакомый… Да это же Антонина, операционная сестра! Почему вдруг она здесь? Где Настя, Аня?

Катя скинула плед и села, прислушиваясь. Затем не без труда сунула ноги в свои бежевые бурки (предмет зависти всего госпиталя) и, улучив момент, вышла из-за ширмы. Она рассчитала правильно: Тоня как раз закончила очередную перевязку и, отпустив раненого, делала запись в журнале.

— Проснулась? — Она отложила ручку, встала и подошла к Кате. — Ну, как ты? Получше? Почти сутки проспала!

— Как сутки?! — встрепенулась Катя.

— Спокойно, не паникуй…

— Какое «не паникуй», когда у меня дети брошены!

— Подобраны дети, подобраны! Я ж говорю, успокойся. Настя вчера была у тебя дома, всё выяснила у соседки и сообщила Старшей. Та посомневалась, но потом, всё-таки, доложила Виктору Николаевичу. Он распорядился детей сюда забрать. Они сейчас в служебке с Настей. Его внучка тоже там. А тебе Главный велел, как очухаешься, сразу к нему.

Кабинет главврача находился на втором этаже, почти напротив лестницы. Немного отдышавшись, Катя постучала в дверь, но ответа не получила. Она постучала снова и, услышав на сей раз короткое «да-да!», вошла.

Виктор Николаевич сидел за письменным столом, сцепив руки и подперев ими голову. На бледном лбу розовело, постепенно исчезая, пятно, глаза глубоко ввалились, лицо покрыто серебристой щетиной… Ни разу ещё Катя не видела его таким осунувшимся и измождённым, никогда не замечала, что он ведь уже очень пожилой и не совсем здоровый человек.

— А-а-а… Вот и вы, — устало произнёс он и, не меняя позы, указал глазами на чёрный кожаный диван у стены. — Присаживайтесь.

Катя села.

— Времени у нас совсем мало, — продолжил главврач, — так что я сразу к делу. Через… — он взглянул на часы, — четыре с небольшим часа на Большую землю уходят три машины с детьми. В одной из них не хватает сопровождающего. Он… Она… погибла два дня назад. Поэтому поедете вы с вашими детишками. Здесь от вас — с такими руками — всё равно пользы мало. Кстати, что случилось с руками?

Онемевшая от радостной неожиданности Катя не сразу расслышала вопрос.

— С руками? — рефреном отозвалась она, взглянув на свои забинтованные ладони и кисти. — А, это — верёвка. От санок… с сестрой.

Виктор Николаевич тяжело поднялся, обошёл вокруг стола и присел рядом на диван.

— У меня к вам ещё и личная просьба. Большая…— он запнулся, подыскивая слова.

Катя поняла. Она коснулась его руки и, ласково заглянув в лицо, тихо спросила:

— Как зовут вашу внучку?

Старик благодарно улыбнулся в ответ:

— Лизонька…

* * *

Катя не любила вспоминать эти без малого три года, проведённые в эвакуации, в небольшом посёлке, в самом центре России. Причём если б кто-то спросил её почему, она не смогла бы ответить. Встретили их там, несмотря на тяжёлое время, более чем радушно, приняли с открытым сердцем, как родных, делясь самым последним. И чувство великой благодарности к этим простым людям Катя пронесла в душе через всю свою оставшуюся, не очень долгую жизнь.

Тем не менее… Никогда раньше не могла она, рождённая в вологодской глубинке, даже предположить, что будет так тосковать по Ленинграду, стремиться поскорее вернуться туда и вернуть Ленинград детям. Ведь все они были навсегда связаны одной пуповиной, имя которой БЛОКАДА …

Хромой домоуправ, с обожжённым лицом и, судя по заиканию, контуженный, не спешил прописывать их по прежнему адресу. Шевеля губами и бубня себе под нос, он долго изучал документы — Катины и детей — и, наконец, изрёк:

— По-положим, с пацанами — дело по-понятное: сынок, пле-емянник-сирота… Хотя свидетельство о смерти се-сестры тоже иметь должны бы. А ну как, понимаете, в другое какое место про-прописываться? Хорошо, у нас тут, в домовой книге всё указано. И я — не этот, значит, бюрократ какой. А так — не-непорядок. Ну, это, по-положим, оставим. А вот с девчушкой — не-непонятно. Откуда кроха? — «Небюрократ» заглянул в бумаги. — Вот, фамилии разные. У вас, гражданка, — одна, стало быть, у неё — совсем другая…

— Простите, вас как зовут?

— Меня зовут товарищ Е-егоров.