Право безумной ночи - Алла Полянская

— Совершенно исключено. Больная не отошла от наркоза, и допрашивать ее не представляется возможным.

— Валентин Семеныч, я ж со всем уважением, но вы поймите: погиб человек, и ваша пациентка может иметь к этому прямое отношение.

— Она без сознания, Саша. Как ты собираешься ее допрашивать?

— Так приведите ее в чувство!

— Я врач, а не живодер. Да и толку тебе в ее показаниях, когда даже очень тупой адвокат докажет в суде, что такие показания не стоят бумаги, на которой ты их запишешь, — в том состоянии, что она находится сейчас, она тебе расскажет все, что угодно, но что из этого будет правдой? И примет ли суд показания, взятые у нее в таком состоянии?

— Вот черт… Как некстати!

Я слушаю эту перепалку и пытаюсь хоть что-то сообразить, но мысли лениво расползаются в стороны, и ухватить их за хвост не представляется возможным. И чувствую я себя сейчас трупом, хотя лежу на животе, а поясница болит зверски — но уже как-то по-другому.

— Но я хочу, чтобы к ней никого не впускали, пока я с ней не поговорю.

— Она не под арестом. К ней будут ходить посетители, и ты не можешь этому препятствовать. Приходи завтра, она будет в состоянии отвечать на вопросы.

— Завтра… когда мне сейчас надо, по горячим следам.

— Она никуда отсюда не денется, Саша. Она пока двигаться не может.

Разговор удалился, а я лежу и охреневаю. То, что этот Саша из полиции, мне ясно. Но кто погиб и какое я к этому могу иметь отношение? Кто мог погибнуть, кроме меня? Неужели Марконов?! Нет. Даже думать об этом не хочу, даже мыслей таких не допускаю, я не могу потерять еще и Марконова. И пусть он меня тысячу раз не любит, пусть я ему сто раз безразлична — я хочу, чтобы он был на свете: пил чай, читая новости в ноутбуке, рассуждал о политике или просто бухтел на меня насчет похудеть, это сейчас неважно. Но без Марконова мой мир станет совсем темным.

— Мама!

Они так кричат, бестолочи, но их глаза такие испуганные и умоляющие, хоть они и совсем взрослые уже дети, но я, возможно, поторопилась, считая, что так уж не нужна им.

— Ты как, мам? — Денька берет меня за руку. — Мы сюда просочились по-тихому…

— Это называется «по-тихому»?

— Мам, ты как себя чувствуешь? — Матвей пропускает мои слова мимо ушей. — Выглядишь ты бледно, вообще-то…

— Так, словно меня резали, как еще. Вы…

— Мам, мы кушали, мы надели куртки, хоть солнце в полнеба, мы сдали зачет и свободны, как белки в полете, — Матвей садится на корточки и заглядывает мне в лицо. — Мам, там говорят, что на стоянке около твоего офиса взорвалась твоя машина. Кто-то из вашего офиса сел в нее, завел, и она — бада-бум! — взорвалась на хрен. Полиция тут бродит…

— А кто мог ее завести? — Денька задумчиво чешет нос.

— Я ключи охране сдала. Кто угодно мог.

Это значит, что кто-то, не зная о моих планах, подложил взрывчатку в мою машину. И я понятия не имею, кто бы это мог быть. И я очень не вовремя оказалась здесь.

— Мам, тебе что-то принести?

— Нет, пока ничего не надо. Что вы там готовите, что едите?

— Ну… — Денька мнется, примеряясь, чтобы что-то сказать. — Мы тебе сразу и говорить не хотели, зная, как ты относишься к чужим на периметре, но…

— Да ладно, Дэн, хватит вилять. Мам, у нас там живет Валерий Станиславович. Так вышло, что…

— Какой Валерий Станиславович?!

У меня нет знакомых с таким именем. Вот чуяла моя душа, что стоит мне на пять минут умереть, как эти бестолочи нагородят глупостей!

— Я не знаю никого с таким именем. Что он вам рассказал, что вы впустили его в дом? Да вы в уме? А если…

— Мам, остынь, — Матвей вздыхает. — Ты его знаешь. Это тот человек, который тебя спас. И нас возил с вещами, и вообще…

— Это тот троглодит, что вас ударил? Зачем вы впустили его в дом? Он что, бомж?

— Ну, мама!

Боль адская, меня тошнит, перед глазами все плывет, но мысль, что я что-то упустила и теперь в моем доме живет неизвестно кто, держит меня здесь, а тьма так близко, и там спасение. И нырнуть туда, за грань, где нет боли и тревог, мне мешает мысль, что близнецы снова накосячили.