Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов

Надя часто-часто закивала, комкая платок с удвоенной силой.

— Словами, Надежда. Отвечайте словами.

— Да… да, я понимаю, — на глазах выступили слёзы, но она сдержала их усилием воли. Уже хорошо — есть самоконтроль, можно работать.

Ольга отошла, двигаясь дальше по комнате. Остановилась возле брюнетки, которая теперь начала часто моргать, словно в глаз попала соринка. Всё ещё сохраняла неподвижность, но веки выдавали — трепетали, как крылья пойманной бабочки.

— Работа, которую вам предстоит выполнять, требует исключительной наблюдательности, — продолжила Ольга, обращаясь ко всем, но глядя только на брюнетку. — Каждая деталь, каждый намёк, каждое случайно брошенное слово может иметь государственное значение.

Она наклонилась к брюнетке, вглядываясь в её лицо с той бесцеремонностью, с какой покупатель изучает товар на прилавке.

— Вы умеете наблюдать? — спросила Ольга.

— Я… стараюсь, — брюнетка судорожно сглотнула. — В театре нас учили…

— В театре вас учили играть, — перебила Ольга. — Мы научим вас видеть правду за игрой других. Это намного сложнее.

Ольга отошла, внезапно ощутив странное головокружение. Не физическое — внутреннее, словно сознание совершило полный оборот вокруг собственной оси. Ещё недавно эти слова говорили ей, теперь она повторяла их сама, с теми же интонациями, с тем же холодным убеждением. Круг замкнулся, и она стала частью его линии.

— Вы будете разделены на группы по трое-четверо, — продолжила она, справившись с мгновенной слабостью. — Каждая группа получит куратора и конкретные задания. Обучение начнётся завтра, здесь же. Вам выдадут список необходимых вещей, всё остальное предоставим мы.

Она обвела комнату взглядом и увидела то, что ожидала, — смесь страха, любопытства, обречённости и странной, болезненной надежды. Точно такой же коктейль эмоций она испытывала два месяца назад, сидя на таком же стуле, слушая такие же слова.

— Хочу, чтобы вы чётко понимали, — голос Ольги стал жёстче, — участие в программе требует абсолютной лояльности и дисциплины. Отказов не принимаем. Сомнений не допускаем. Слабость наказывается. Ошибки… ошибки бывают фатальными.

Пальцы непроизвольно коснулись шеи, там, где когда-то на коже Милы Файман осталась тонкая полоса от цепочки. Этот жест не ускользнул от внимания Ордина — Ольга почувствовала его взгляд, словно прикосновение холодного пальца между лопаток.

— Есть вопросы? — спросила она, зная, что вопросов не будет. После таких слов не спрашивают — только принимают или бегут. А бежать было некуда.

В комнате стояла звенящая тишина. Девушки смотрели на неё с тем сложным выражением, с каким смотрят на палача, который когда-то был товарищем по несчастью. Ольга выдержала эти взгляды, не позволяя себе ни опустить глаза, ни показать тень сомнения.

— Сейчас вам раздадут документы с условиями участия в программе. Прочитаете, подпишете. Вопросов всё равно быть не может, поскольку выбора у вас нет.

Она сделала короткий жест, и в комнату вошли двое молчаливых мужчин в одинаковых серых костюмах, с папками в руках. Лица безликие, стёртые — не живые люди, а ходячие функции: раздать, собрать, проконтролировать.

Ольга отошла в сторону, встав рядом с Ординым, который всё это время наблюдал за сценой с удовлетворением механика, чей механизм заработал как надо.

— Отлично справляетесь, товарищ Литарина, — произнёс он негромко, не глядя на неё. — Я в вас не ошибся.

Женщина не ответила — просто чуть наклонила голову, принимая комплимент. На лице не отразилось ни удовольствие, ни отвращение — лишь холодное спокойствие профессионала, выполняющего работу.

Только где-то глубоко внутри, в том тайнике, куда не проникал даже всевидящий взгляд Ордина, ещё теплилось что-то — не совесть, она была убита давно, а может быть, усыплена, как ненужное на войне чувство. Что-то другое, более примитивное и в то же время более человеческое — страх. Не за себя — она уже ничего не боялась — а за этих девочек, которых сейчас обрекала на повторение собственной судьбы.

Их взгляды встретились. Она увидела в глазах Ордина удовлетворение — механическое, словно у часовщика, чьи часы идут точно по расписанию. И вдруг поняла: всё это — дом, девушки, сцена — было подготовлено не просто для вербовки. Это был спектакль для неё самой. Последний акт инициации, превращения из жертвы в хищника.

Цикл замкнулся. Она стала тем, кого когда-то боялась и ненавидела. Чтобы выжить, пришлось превратиться в монстра. И самое страшное — она обнаружила, что эта роль ей подходит. Поймала своё отражение в оконном стекле и не узнала себя — строгое лицо с поджатыми губами, глаза с тем блеском, который появляется у людей, имеющих власть над другими.

В комнате продолжалось размеренное движение — бумаги переходили из рук в руки, перья царапали бумагу, девушки одна за другой ставили подписи, скрепляя договор с дьяволом, как когда-то сделала она сама. Ольга стояла рядом с Ординым, чувствуя, как тело постепенно каменеет, превращается в статую — неподвижную и совершенно мёртвую внутри.

Глава 26

Подполковник Трофим Терняев сидел в новом кабинете, отделённый от прежней жизни тысячами километров и двумя звёздочками на погонах. Майское солнце дробилось в волнах Чёрного моря за окном, играло на зелёной глади пальмовых листьев и золотило кончик карандаша, зависшего над бумагами. Сочинское управление КГБ встретило его почтительной настороженностью — никто не знал, прислан ли новый начальник в награду за заслуги или сослан за провинности. Сам Терняев тоже не был уверен в ответе.

Кабинет достался просторный, с высоким потолком и лепниной по углам — наследие довоенной архитектуры, когда здание принадлежало санаторию НКВД. Два больших окна выходили на набережную и море, третье — во внутренний двор, где сквозь асфальт пробивалась упрямая южная трава. Массивный письменный стол красного дерева, кожаное кресло с высокой спинкой, шкаф для бумаг и сейф в углу — всё новое, словно специально заказанное.

Утренний бриз колыхал занавески из плотного крепдешина. Терняев прикрыл окно — сквозняк разносил пепел. Пепельница из тёмно-зелёного стекла уже наполнилась окурками «Казбека». Он курил с семи утра, и теперь во рту стоял привкус горечи.

На столе в беспорядке лежали личные дела сотрудников — двадцать три папки, двадцать три судьбы, вверенные его руководству. Терняев методично просматривал каждую, делая пометки на отдельном листе. Капитан Савельев, тридцать четыре года, из крестьян, член партии с сорок девятого, специализация — наружное наблюдение. Лейтенант Горохова, двадцать семь лет, образование высшее юридическое, перспективная, но не замужем — странная пометка, будто это недостаток. Старший лейтенант Круглов, сорок один год, бывший фронтовик, контузия под Кёнигсбергом, склонен к меланхолии.

Стакан с