Домашние правила - Джоди Пиколт

В тот момент, когда прокурор тянется к блокноту, я понимаю, чем она закончит речь. Начинаю вставать с места, но уже поздно. Джейкоб срывается, а судья, лишенный своего молотка, стучит кулаком по столу.

– Ваша честь, можем мы взять небольшой перерыв? – кричит Оливер, силясь перекрыть голосом вопли Джейкоба.

– «Никаких… проволочных… вешалок… никогда!»^[32] – визжит Джейкоб.

– Перерыв десять минут, – объявляет судья; один из бейлифов быстро подходит к присяжным и выводит их из зала, а другой приближается к нам, чтобы сопроводить в сенсорную комнату. – Советник, а вы подойдите ко мне.

Бейлиф ростом выше Джейкоба и фигурой напоминает колокол – широк в бедрах. Он обхватывает мясистой рукой предплечье Джейкоба и говорит:

– Пошли, приятель.

Джейкоб сперва пытается вырваться от него, потом начинает отбиваться. Бьет бейлифа довольно сильно, так что тот крякает, но внезапно Джейкоб обмякает и всем своим весом в сто восемьдесят пять фунтов тяжело падает на пол.

Бейлиф тянется к нему, но я бросаюсь сверху на Джейкоба и говорю:

– Не трогайте его, – хорошо понимая, что присяжные, которых уводят из зала, выворачивая шею, смотрят на происходящее, а телеоператоры наставили на меня свои камеры.

Уткнувшись мне в плечо, Джейкоб тихо всхлипывает, ловя ртом воздух.

– Хорошо, малыш, – тихо говорю я ему на ухо. – Мы с тобой справимся с этим вместе.

Я тяну его, он садится, тогда я обхватываю его руками и, принимая на себя тяжесть сыновнего тела, помогаю подняться на ноги. Бейлиф открывает для нас воротца в барьере и ведет по проходу в сенсорную комнату отдыха.

Пока мы идем, в зале стоит мертвая тишина. Но как только скрываемся за черными шторами, я слышу из-за них бурлящий гомон голосов: «Что это было? Никогда такого не видел… Судья не потерпит таких выходок… Могу поспорить, это все заранее спланировано, чтобы вызвать сочувствие…»

Джейкоб накрывается утяжеленным одеялом и говорит из-под него:

– Мама, она смяла бумагу.

– Знаю.

– Нужно ее расправить.

– Это не наша бумага. А прокурора. Ты должен оставить все как есть.

– Она смяла бумагу, – повторяет Джейкоб. – Нужно ее расправить.

Я вспоминаю женщину из жюри присяжных, которая взглянула на меня с презрительной жалостью за миг до того, как ее торопливо вывели из зала суда. «Вот и хорошо», – сказал бы Оливер, но он – не я. Мне никогда не хотелось жалости к себе из-за того, что у меня такой ребенок, как Джейкоб. Я сама испытывала жалость к матерям, которые могли урвать для любви к своим детям только восемьдесят процентов времени, вместо того чтобы отдавать им каждую минуту каждого дня.

Но моего сына судят за убийство. А он вел себя так же в день смерти Джесс Огилви, как пару минут назад, когда был скомкан листок бумаги.

Если Джейкоб – убийца, я все равно буду любить его. Но я возненавижу женщину, в которую он превратил меня, – ту, о которой шепчутся люди у нее за спиной, которую они жалеют. Потому что, хотя я ни разу не испытывала жалости к матери ребенка с синдромом Аспергера, я пожалела бы ту, ребенок которой отнял дитя у другой матери.

Голос Джейкоба молотком стучит у меня в голове:

– Нужно расправить его.

– Да, – шепчу я, – мы расправим.