Патрик Кензи - Деннис Лихэйн

— Да, очень. Спи.

— Мамочка любит тебя, — пролепетала она.

— Знаю. Спи.

— А меня ты любишь?

Я поцеловал ее в щечку, снова подтянул одеяло к ее подбородку.

— Я обожаю тебя, Мэй.

Но она уже спала.

* * *

Около одиннадцати позвонила Грейс.

— Как там мой маленький ужастик?

— Прекрасно. Спит.

— Надо же! Неделями напролет она ведет себя как суперхулиганка, но, проведя день с тобой, превращается в ангелочка!

— Ну, — сказал я, — по правде сказать, я разбился перед ней в лепешку.

Грейс хихикнула.

— Что, она и вправду хорошо себя вела?

— Да.

— Тебе стало полегче насчет Джейсона?

— Насколько это возможно, пока не думаешь об этом.

— Понятно. Как самочувствие после той ночи?

— Той, вдвоем? — спросил я.

— Да.

— Разве тогда что-то случилось?

Она вздохнула.

— Скотина.

— Эй.

— Что?

— Я люблю тебя.

— Я тебя тоже.

— Разве это не прекрасно?

— Самая прекрасная вещь на свете, — сказала она.

* * *

На следующее утро, когда Мэй еще спала, я вышел на крыльцо и увидел Кевина Херлихи, стоящего на улице внизу и облокотившегося на позолоченный «диамант», который он водил для Джека Рауза.

С тех пор как анонимный «друг» прислал мне «незабудьзаперетьдверь», я постоянно ношу с собой оружие, куда бы ни пошел. Даже когда спускаюсь вниз за почтой. Точнее сказать, особенно тогда, когда спускаюсь вниз за почтой.

Поэтому, когда я вышел на крыльцо и увидел на улице психа-Кевина, который глядел на меня снизу вверх, я успокоил себя тем, что, по крайней мере, мой пистолет тут, под рукой. К счастью, это была моя «беретта», калибр 6.5, с пятнадцатизарядной обоймой, потому что у меня было предчувствие, что с Кевином мне понадобится не один выстрел.

Какое-то время он молча разглядывал меня. В конце концов я уселся на верхнюю ступеньку, вскрыл три конверта со счетами, пролистал последний выпуск «Спина», пробежал глазами статью о «Машинери Холл»[19].

— Слушаешь «Машинери Холл», Кев? — наконец спросил я.

Кевин молча смотрел на меня и тяжело дышал.

— Хорошая группа, — сказал я. — Советую купить диск.

Не похоже было, что Кевин собирался бежать в «Тауэр Рекордс» после нашего разговора.

— Правда, они несколько компилятивны, но кто сегодня без греха?

Непохоже было, чтобы Кевин знал значение слова «компиляция».

Он молча простоял так минут десять, не сводя с меня глаз, тусклых и мрачных, как болотная вода. Полагаю, это был утренний вариант Кевина. Его ночная ипостась обладала горящими глазами, жаждущими убийства. Утренний Кевин больше напоминал призрак.

— Итак, Кев, думаю, точнее, вижу, ты не слишком разбираешься в музыке.

Кевин зажег сигарету.

— Я, кстати, тоже не разбирался, но моя напарница смогла убедить меня, что кроме «Стоунз» и Спрингстина есть и другие. Многие из них — полнейшие бездарности, другие, пойми меня правильно, удостоены слишком высокой оценки. К примеру, Морриси. Но, если взять Курта Кобейна или Трента Резнора, можно с уверенностью сказать: это ребята что надо, и это вселяет надежду. Хотя, может, я и ошибаюсь. Между прочим, Кев, что думаешь о смерти Курта? Считаешь, мы потеряли лучший голос нашего поколения, или это уже случилось после распада «Фрэнки едет в Голливуд»?

Резкий порыв ветра закружил по улице, и, когда Кевин заговорил, его голос превратился в отвратительный бездушный свист.

— Кензи, пару лет назад один чувак стянул у Джека сорок штук.

— Круто, — сказал я.

— Он собирался через два часа отбыть в Парагвай или куда-то к черту на кулички, но я-таки нашел его у его шлюшки. — Кевин швырнул сигарету в кусты перед домом. — Я положил его на пол лицом вниз, вскочил ему на спину и прыгал по ней до тех пор, пока позвоночник не треснул пополам. Звук был такой, будто взламываешь дверь. Точно такой. Один громкий хлопок и вместе с ним это потрескивание мелких щепок.

Резкий ветер вновь прокатился по улице, и заледеневшие листья в сточных канавах зашуршали.

— Одним словом, — сказал Кевин, — парень орет, его подружка вопит, и оба не отрывают глаз от двери этой засранной квартиры — не потому, что надеются на счастливый случай, который поможет им выбраться, а потому, что знают: они заперты на замок. Со мной. А я силен. И мне решать, каким именно способом они отправятся в ад.

Кевин вновь зажег сигарету, а я почувствовал холодный ветерок в своей груди.

— И все же, — сказал он, — я поднял этого парня. Я заставил его сесть, опираясь на сломанный позвоночник, затем я насиловал его подружку на протяжении, не знаю, часов трех. Чтобы он не брякнулся в обморок, брызгал ему в лицо виски. Затем я выпустил в его подружку восемь, возможно, девять пуль. Налил себе виски и долго смотрел парню прямо в глаза.

— И, знаешь, все исчезло. Его надежда. Его гордость. Его любовь. Все перешло ко мне. Мне. Я завладел всем этим. И он знал это. Я стал позади него. Приставил револьвер к его голове, к центру мозга. И знаешь, что я сделал потом?

Я ничего не ответил.

— Я ждал. Примерно пять минут. И что бы ты думал? Догадайся, что этот парень сделал, Кензи. Догадайся.

Я скрестил руки на коленях.

— Он умолял, Кензи. Этот парализованный мудак. На его глазах другой мужик только что изнасиловал и убил его девушку, и он был бессилен что-либо предпринять. Ему больше незачем было жить на свете. Незачем, и тем не менее он умолял оставить его в живых! Безумный, дерьмовый мир, Кензи.

Он швырнул свою сигарету на ступеньки подо мной, и ее пепел, рассыпавшись, был подхвачен и унесен ветром.

— Я выстрелил ему прямо в мозг, как только он начал умолять меня.

Обычно когда я в прошлом смотрел на Кевина, мне казалось, я не вижу перед собой ничего, эдакую огромную дыру. Но теперь я понял, это не было «ничто»; наоборот, это было все — все зло мира. Свастики, минные поля, концлагеря, преступность, напалм, льющийся с неба. То, что я принял в Кевине за пустоту, на самом деле оказалось безграничной способностью ко всему вышеперечисленному и даже большему.

— Отвали от Джейсона Уоррена, — сказал Кевин. — Помнишь про парня, обокравшего Джека? А его подружку? Они были моими друзьями. А ты, — добавил он, — мне никогда не нравился.

Он постоял с минуту, не сводя с меня глаз, я же ощутил, как отвратительная грязь и порок вливаются в мою кровь и заражают каждый сантиметр моего тела.

Он обошел