Природа зверя - Луиз Пенни

Клара взяла кисть и посмотрела на пустой холст. Она напишет портрет человека, который когда-то обидел ее так, что ран не залечить.

Она принялась писать смелыми мазками. Передавая ярость, печаль, сомнение, страх, чувство вины, радость, любовь и, наконец, прощение.

Она напишет самый сокровенный, самый трудный из портретов, какие когда-либо писала.

Это будет автопортрет.

Ивлин Лепаж сидела в кухне и глядела на газовую плиту. Пыталась найти в себе силы и включить ее. Но все кости ее тела растворились. И она не могла пошевелиться. Ни для того, чтобы спасти свою жизнь, ни для того, чтобы покончить с нею.

В окне она увидела подъезжающую машину. Из нее вышли два пожилых человека.

– Мы пришли взять тебя домой, Иви, – позвала из-за двери пожилая женщина тонким голосом, почти неузнаваемым из-за необычной кротости. – Если ты не против пожить с никуда не годной старой поэтессой и ее уткой.

Жан Ги поднес трубку к уху и посмотрел через окно кабинета Гамаша на тихую деревню. Потом отвернулся от окна и взглянул на бумаги, аккуратно лежащие на столе тестя.

Все приглашения. А с ними и ответ на вопрос «Что дальше?».

Наконец на его звонок ответили.

– Oui, allô? – раздался жизнерадостный голос Анни.

– Арман, – сказала Рейн-Мари, когда они кончили мыть посуду после завтрака. – Ты мне скажешь когда-нибудь, что сделал Джон Флеминг?

Арман поставил тарелку и вытер руки о полотенце.

– То, что он сделал, – это прошлое. Оно там и осталось.

Она внимательно посмотрела на него:

– Так ли?

– Oui. Но если после этого телефонного звонка ты все еще будешь просить меня рассказать о Флеминге, я расскажу.

Рейн-Мари повернулась и увидела в дверях Жана Ги с трубкой. Она взволнованно взяла ее. Прижала к уху.

Двое мужчин смотрели, как разглаживаются морщины на ее лице, как глаза наполняются светом. И все мысли о Джоне Флеминге, о суперорудии, о Вавилонской блуднице исчезли, вытесненные гораздо более важным.

Рейн-Мари взглянула на Жана Ги, переполненного эмоциями. Потом она повернулась к Арману – он улыбался, его глаза увлажнились. И тогда Рейн-Мари села за старый сосновый стол и заплакала.