Imprimatur - Рита Мональди

Мне было невмоготу оставаться в таких безутешных мыслях, нужно было срочно чем-нибудь заняться. Я вспомнил, что надобно прибраться в комнате несчастного, и, жестом показав Атто, где меня можно найти, вышел. Когда я вернулся, Атто Дремал, сидя на одном стуле, положив ноги на другой и скрестив руки на груди. Я склонился над Кристофано: тяжелый сон, которым он забылся, казалось, пошел ему на пользу, в лице появились краски.

Слегка успокоившись, я забился в уголок в ногах Кристофано и затих. Как вдруг послышалось бормотание. Сон неудобно устроившегося на двух стульях Атто был беспокоен. Голова его покачивалась, кулаки сжимали кружева манжет. Его бормотание напоминало ворчание ребенка, огрызающегося на упреки родителей.

Я прислушался. Прерывисто дыша, словно вот-вот разрыдается, Атто что-то говорил по-французски.

– Les barricades, les barricades… – тихо стонал он.

Я припомнил, что, когда Атто было двадцать лет, ему пришлось бежать из Парижа во время Фронды с королевской семьей и своим учителем синьором Луиджи Росси. Видимо, ему приснились события того времени.

Я задумался, стоит ли разбудить его и вырвать из лап неприятного сна, осторожно слез с кровати и близко подошел к нему. Нерешительность взяла меня. Впервые мне представилась возможность вблизи разглядеть лицо Атто, и при этом самому избежать его пристальных глаз. Его опухшее и покрывшееся во сне пятнами лицо вызвало во мне волнение: гладкие дряблые щеки говорили об одиночестве и меланхолии евнуха. Это было не лицо, а целое море горя, посреди которого, подобно уцелевшему после кораблекрушения остову, выделялась высокомерная и капризная ямочка подбородка, пытающаяся остаться на плаву и требующая почтения и уважения к дипломату Его Наихристианнейшего Величества. От жалости у меня защемило сердце, но вскоре верх взяли мысли иного рода.

– Barricades… mysterieuses, mysterieuses. Barricades. Mysterieuses. Les barricades [169]… – бредил аббат.

Отчего-то эти слова поразили меня. Я стал думать, чтоб могли они значить для Мелани, и что вообще они значат, и почему о чем-то говорят и мне. Но о чем? Странное дело, они были мне знакомы.

И тут Атто проснулся. Горе, за минуту до этого поселившееся в его душе, казалось, улетучилось. При виде меня лицо его озарилось улыбкой. Он принялся напевать:

Тому, кто спит, как бревно,

Не бывать знатным лицом.

Тот, кто мечется во сне,

Знатным будет мертвецом…

– Вот чем меня потчевал мой учитель синьор Луиджи, – потягиваясь и почесываясь, проговорил он. – Я ничего не проспал? Как наш ученый живорез? – завидя мое беспокойство, поинтересовался он.

– Ничего нового, сударь.

– Думаю, что должен извиниться перед тобой, мой мальчик, – помолчав, сказал он вдруг.

– За что, господин Атто?

– Не следовало мне зубоскалить сегодня утром, ну… по поводу твоего пребывания у Клоридии.

Я ответил, что его извинение преисполняет меня радостным удивлением, но что не стоило беспокоиться. Вслед за этим, простив Атто в душе, я поведал ему о том, что узнал от Клоридии – о поразительном искусстве разгадывать судьбу с помощью чисел, а также о силе, которой наделена ветка лощины.

– О, понимаю! Блуждающая лоза – это… как бы поудачнее выразиться, увлекательная тема, которой Клоридия должна владеть в совершенстве.

– Вообще-то я ей понадобился, чтобы помочь расчесать волосы, которые она перед тем вымыла, – пояснил я, не обращая внимания на тонкую иронию Атто.

О локоны златые,

Сокровища витые,

Я в вас, божественных, плутаю,

Как в лабиринте, пропадаю…

– тихонько пропел он.

Я покраснел от стыда и вновь проснувшейся ярости.

Блаженством и мукой жестокой,

Цепляясь за вас, упиваться…

И мелодия, и слова романса были столь прекрасны, что вскоре я забыл о насмешке и целиком отдался любовному переживанию. В памяти ожила светлая копна волос, сладкий голос Как-то сам собой родился вопрос, что привело мою душечку в «Оруженосец». Она и впрямь говорила о блуждающей лозе, но вроде бы та блуждает не просто так, а подчиняясь «антипатии» или «симпатии». Чем руководствовалась лоза на сей раз? Остановилась ли она на нашем постоялом дворе, идя по следам обидчика, движимая желанием отомстить? Или же – о чарующая пьянительная мысль! – подчиняясь магнетической силе любви, на которую, кажется, особенно падка лоза? Я склонялся ко второму предположению…

Запутавшись в прелестях стольких, Не жалко и с жизнью расстаться. Ах, с жизнью расстаться!..

Пение Атто, прославляющее златые кудри, служило как бы контрапунктом моему прозрению.

Да и разве моя темноликая и златокудрая прелестница не одарила меня… любовной негой, притом бескорыстно, без какого-либо намека на вознаграждение, как в прошлый раз, когда я пришел к ней с просьбой растолковать мой сон.

Увлекшись, Атто невольно запел громче, Кристофано открыл глаза и, нахмурившись, уставился на аббата, не прерывая его, однако, а мало погодя так даже и поблагодарил, видно, думая, что Атто нарочно поет для него. Я с облегчением вздохнул: судя по взгляду и цвету лица, он вполне овладел своими чувствами, а когда он открыл рот, стало ясно, что и манера правильно излагать свои мысли вернулась к нему. Кризис миновал.

– Что за голос, господин аббат, чудо да и только, – поднимаясь и оправляясь, заметил он. – Вы забыли об осторожности, и он разнесся по всему этажу. Надеюсь, Дульчибени и Девизе не станут задавать мне вопросов относительно вашего присутствия и пения в моей комнате.

Еще раз поблагодарив Мелани за помощь, Кристофано отправился в соседнюю комнату к Бедфорду, я за ним, а Атто побрел к себе.

Бедфорд по-прежнему неподвижно лежал на постели. Кристофано покачал головой:

– Боюсь, настал час сообщить остальным о состоянии бедного малого. Нужно лишь постараться избежать паники. Мы положили безотлагательно предупредить отца Робледу. Я скрыл от лекаря, что однажды Робледа уже отказался совершить елеосвящение, когда я его об этом попросил, под тем предлогом, что Бедфорд – протестант.

Мы постучали в дверь иезуита. Я заранее предвидел, каким будет ответ трусливого святого отца, когда он услышит печальную новость: наверняка впадет в беспокойство и примется высмеивать несведущего в своем деле лекаря. Как ни странно, все сложилось иначе.

– Что я слышу? Вы до сих пор не предприняли попытки лечить Бедфорда с помощью магнетизма? – удивился он, выслушав Кристофано, изложившего ему суть дела.

Кристофано лишился дара речи. А Робледа напомнил ему, что, согласно учению отца Кирхера, сочинившего на эту тему труд, всякое живое существо подчиняется закону магнетизма, а мир – не что иное, как огромная система, в центре которой располагается первый и единственный природный магнит – Бог, к коему неудержимо влечется все созданное им. Любовь (к Богу, равно как и людская) – возможно, и есть выражение этой силы притяжения, как и все виды обворожения. Известно, что планеты и звезды подвержены взаимному притяжению, обладают подобной силой и небесные тела…