Пик Дьявола - Деон Мейер

— Ваш отец вас совратил, — уверенно проговорил священник.

— Нет. — Кристина покачала головой. — Почти все девушки по вызову говорят так. «Меня совратил отчим. Или приятель матери. Или отец». Я не могу так сказать. Дело было не в этом. — Она посмотрела на него, ища на его лице разочарование, но разочарования не было. — Знаете, чего бы я пожелала, если бы у меня было только одно желание? Я бы хотела понять, что с ним случилось. Я много думала об отце. Из-за чего он так резко переменился? Я знаю, с ним что-то случилось на границе. Я более или менее знаю, в каком году это произошло, я высчитала. Где-то в Юго-Западной Африке или Анголе. Но вот что? Если бы только я лучше помнила его прежнего! Но я не помню. Я помню только плохие времена. По-моему, он всегда был человеком серьезным. И тихим. Должно быть, его… Не все возвращались с границы такими, как он; наверное, для того, чтобы тамошние события оказали такое влияние, нужно было обладать особым складом характера. Наверное, у него всегда была… как это называется?

— Склонность?

— Да. Наверное, у него всегда была склонность к такой перемене. — Руки ее задвигались; она словно искала, чем их занять. Кристина подалась вперед и вынула из белой фарфоровой сахарницы ложку. Потерла подушечкой большого пальца металлическую ручку, чувствуя вмятины на мягком металле. — В школе каждый год устраивали праздник. В октябре, в пятницу. Днем проводили спортивные соревнования на свежем воздухе, всякие игры, веселые состязания, а вечером расставляли палатки. Проводили беспроигрышную лотерею, жарили на решетках мясо и колбаски. На праздник приходили все, весь город. После игр все спешили домой переодеваться — к вечеру. Мне было четырнадцать. Я взяла у Лени Хейстек косметику, а на сэкономленные карманные деньги купила себе первые джинсы. У меня была ярко-голубая блузка, длинные волосы. Я сама себе нравилась. В тот вечер я сидела перед зеркалом у себя в комнате, пробуя разные тени для век и тушь, чтобы лучше сочетались с цветом блузки, и губы у меня были красные. Может быть, я переусердствовала с косметикой, потому что была еще глупая, но мне казалось, что я просто красавица. Кое-чего мужчины не понимают. Они не знают, что значит чувствовать себя красавицей. Что было бы, если бы я тогда взяла свою черную сумочку, спустилась в гостиную и папа сказал: «Какая ты красивая, Кристина!» Что было бы, если бы он встал, взял меня за руку и сказал: «Позвольте пригласить вас на танец, принцесса»?

Она прижала ложечку к губам, испытывая старое, знакомое ощущение.

— Но ведь все было по-другому, — сказал священник.

— Да, — кивнула она. — Все было по-другому.

Тобела запомнил адрес брата Косы, он жил в Кайелитше, пригороде Кейптауна, — но прямо туда не поехал. Повинуясь инстинкту, он свернул с шоссе № 2, по которому ехал, западнее аэропорта, и направился в Гугулету. Он хотел найти домик, в котором раньше жил с Мириам и Пакамиле. Остановился на другой стороне улицы и заглушил мотор.

Огород, который они с мальчиком так заботливо и старательно обихаживали и поливали, почти весь зарос сорняками. На окнах в гостиной висели чужие занавески.

В той комнате была их с Мириам спальня.

Где то на улице закричал пронзительный детский голос. Он оглянулся; мальчишки играли в футбол — рубахи болтаются, носки спущены. И снова вспомнил, как Пакамиле, бывало, ждал его каждый вечер на углу улицы, начиная с половины шестого. Тобела обычно подъезжал на «хонде-бентли», прочном небольшом мотоцикле, который с виду был ему маловат. Когда он выворачивал из за угла, лицо мальчика освещалось радостью. Потом Пакамиле пускался бежать наперегонки с мотоциклом и бежал последние сто метров до их ворот.

Мальчик всегда был так рад его видеть, ему так не терпелось поговорить, вместе поработать в огороде — полить подсолнухи, прополоть в огороде фасоль, тыквы и большие красные помидоры.