Трубка Шерлока Холмса - Джун Томсон

– Виски с содовой, Уотсон? Если мы поторопимся, то будем в числе первых, претендующих на внимание буфетчика.

Холмс заказал нам виски и донес стаканы до обитой бархатом скамьи, стоявшей в углу среди пальм в кадках. Я сидел там, еще не отрешившись от чар Французского Соловья.

– Итак, – сказал он, глядя на меня с улыбкой, – разве вы не благодарны мне, мой дорогой, за то, что я убедил вас оторваться от камина?

Прежде чем я успел ответить, наше внимание привлекла суета в дальнем конце комнаты. Полный бледный мужчина в вечернем костюме, сильно взволнованный, пытался пробраться сквозь толпу, заполнившую буфет.

Перекрывая гул разговоров и смеха, он прокричал:

– Пожалуйста, леди и джентльмены, прошу внимания! Есть ли среди вас врач?

Это был столь неожиданный вопрос, что я промедлил с ответом. Холмсу пришлось толкнуть меня под локоть, вынуждая подняться. Он помахал толстяку рукой.

– Мой друг, доктор Уотсон – практикующий врач, – объявил он, когда тот к нам приблизился. – Пожалуйста, скажите, в чем дело?

– Я бы предпочел не обсуждать это здесь, – ответил незнакомец, окинув опасливым взглядом любопытных, обступивших нас со всех сторон.

Как только мы отошли с ним в пустынный уголок фойе, он продолжил, вытирая вспотевшее лицо большим белым платком:

– Мое имя Мерривик, я администратор. Случилась ужасная трагедия, доктор Уотсон. Один из артистов найден мертвым за кулисами.

– При каких обстоятельствах? – спросил я.

– Убийство! – прошептал Мерривик, и при этом слове глаза его чуть не вылезли из орбит от ужаса.

– Полиция извещена? – спросил мой старый друг. – Между прочим, мое имя – Шерлок Холмс.

– Мистер Холмс? Великий детектив-консультант? – удивился администратор. Было очень приятно услышать облегчение в его голосе. – Я знаю о вас, сэр. Какая удача, что сегодня вечером вы оказались в числе зрителей! Могу ли я от имени администрации попросить вас о помощи? Не откажите! Такое скандальное происшествие может погубить «Кембридж». – Мерривик чуть ли не заикался от волнения и тревоги. – Полиция, мистер Холмс? Да, они уже в пути. Я послал помощника в кэбе в Скотленд-Ярд. Для «Кембриджа» – только самое лучшее. А теперь, если вы соблаговолите последовать за мной, джентльмены, – продолжил он, ведя нас из фойе, – то доктор Уотсон может осмотреть тело, а вы, мистер Холмс, – я повторю, что испытал огромное облегчение, заручившись вашей помощью, – могли бы провести предварительное расследование.

– Чье тело, мистер Мерривик? – спросил я.

– Разве я не сказал, сэр? О Господи! Какое непростительное упущение! – воскликнул Мерривик, и глаза его округлились. – Это Маргарита Россиньоль, Французский Соловей. Гвоздь программы! «Кембриджу» никогда не оправиться от этого скандала. Подумать только, что ее задушили за кулисами, в собственной артистической уборной!

– Маргарита Россиньоль! – От этой ужасной новости я замер на месте.

Холмс заставил меня идти, взяв под руку.

– Пойдемте, Уотсон! Держитесь, мой дорогой друг. Нам предстоит работа.

– Но, Холмс, всего четверть часа назад это изысканное существо было живо и…

Я был не в силах продолжать.

– Пожалуйста, вспомните Горация, – посоветовал мне мой друг. – Vitae summa brevis spem nos vetat incohare longam[16].

Ошеломленный новостью, я последовал за Мерривиком, который повел нас за сцену. Теперь мы шли пыльными коридорами. Голые кирпичные стены и каменные полы составляли контраст с плюшем и позолотой фойе и зрительного зала. Наконец мы вошли в какую-то дверь и попали в ту непрезентабельную часть театра, где располагались артистические уборные.

Там толпился народ – рабочие сцены вместе с исполнителями. Артисты еще были в сценических костюмах, они только набросили на плечи шали или халаты. Все переговаривались, и это походило на щебет скворцов. Я смутно помню, как среди этой суматохи увидел какую-то железную лестницу, ведущую наверх в темноту. Прямо перед нами неподалеку располагался служебный вход, а рядом – каморка, походившая на домик Панча и Джуди. Оттуда высовывалась голова человека в шапке и шарфе. В следующую минуту Мерривик повернул в другой, более короткий коридор напротив закутка привратника и, вынув из кармана ключ, отпер дверь.

– Сцена преступления, – произнес он замогильным голосом, отступив в сторону, чтобы мы могли войти.

Сначала я подумал, что комнату уже обыскивали, – такой в ней царил беспорядок. Повсюду была разбросана одежда; вещи валялись на потрепанном шезлонге, были перекинуты через ширму, стоявшую в углу; более интимные предметы туалета висели на веревке, протянутой между двумя крюками.

Мое смятение было усилено большим зеркалом туалетного столика, стоявшего прямо напротив входа. Я увидел в нем наше отражение. Черные вечерние костюмы выглядели очень мрачно на фоне разноцветных платьев.

На табурете перед зеркалом, уронив голову на столик среди баночек, рассыпанной пудры и палочек грима, сидела мертвая женщина с коротко подстриженными темными волосами.

«Это не Маргарита Россиньоль», – подумал я с облегчением, хотя она и была одета в платье цвета лаванды, в котором выступал Французский Соловей.

Я понадеялся, что Мерривик ошибся, и, только увидев на столике украшенный пером золотистый парик, обладающий жутковатым сходством с отрубленной головой, понял, что заблуждался.

Холмс, который решительным шагом вошел в комнату, склонился над телом.

– Она умерла недавно, – объявил мой друг. – Тело еще теплое.

Он умолк и, брезгливо поморщившись, принялся вытирать кончики пальцев носовым платком.

Приблизившись, я увидел, что в том месте, где рука Холмса коснулась кожи, на белом мраморе плеч появилось пятно. Оказывается, на нее был наложен толстый слой белой пудры и грима.

– Она задушена собственным чулком, – продолжал Холмс, указывая на жгут цвета лаванды, туго затянутый на шее. – Второй все еще на ней.

Если бы он этого не сказал, я бы в своем угнетенном состоянии не заметил, что из-под подола платья торчат ноги – одна в чулке, вторая голая.

– Так, так! – проговорил Холмс. – Все это, определенно, имеет прямое отношение…

Однако к чему именно, он не уточнил и не торопясь отошел от трупа. Отдернул шторы, за которыми скрывалось зарешеченное окно, заглянул за ширму. Этот краткий осмотр, по-видимому, удовлетворил Холмса, так как он заявил:

– Я видел достаточно, Уотсон. Пора побеседовать с возможными свидетелями трагедии. Давайте отыщем Мерривика.

Мерривика не пришлось долго искать. Он ждал нас в коридоре. Ему не терпелось сообщить, что театр опустел. По его указанию публику выпроводили под благовидным предлогом, и он отдавал себя в наше полное распоряжение. Когда Холмс осведомился, можем ли мы расспросить того, кто обнаружил тело, Мерривик привел нас в свой уютный кабинет и отправился за костюмершей мадемуазель Россиньоль – мисс Эгги Бадд. Это она сделала роковое открытие.