Вирус лжи - Алла Полянская

— А дети?..

— А детьми займется социальная служба. — Генка терпеть не мог ссылок на детей. — Это известная манипуляция, Наташа, если аргументов не остается, сразу на первый план выходят женщины, дети, старики. То есть три категории граждан, из-за которых, по мнению ссылающегося, можно простить другим нечто дурное, чтобы меньше пострадали женщины, дети, старики. Теоретически — меньше, на практике это не работает. Вот в твоем случае — «а дети?». Докладываю: дети эти вырастут точно такими же, как их родители. И тут, конечно, большая вина самих родителей, но дело в том, что дети эти — ну, кроме самых маленьких, — отлично понимают, что мамы и папы поступают дурно, ведя такую жизнь. И тем не менее жить по-другому эти дети не станут — просто не захотят. Так что давай без манипуляций. Во все времена, в любом обществе есть определенная прослойка маргиналов, и она практически никогда не уменьшается даже в самых благополучных обществах. Как ты думаешь, почему? Правильно, подрастают дети и тоже становятся маргиналами, рожают новых детей, и этот круговорот маргинальных элементов будет всегда. Нельзя спасти всех, особенно тех, кто не хочет спасения, а просто хочет выпить.

— Гена!

— Ну что — Гена? — Генка завелся, потому что эта тема была ему очень неприятна. — Все взрослые люди, все в курсе, что воровать, пить и вести асоциальный образ жизни — плохо. Но часть общества сознательно кладет болт на это сакральное знание и все равно ведет указанный образ жизни, при этом воруя и активно употребляя огненную воду. И попутно с радостью плодится, потому что секс — одно из немногих доступных им развлечений, о контрацепции никто не думает, естественно, особенно по пьяни, а эти люди всегда пьяны, так что именно за счет по пьянке сделанных детей поддерживается поголовье особей, составляющих постоянную прослойку граждан, ведущих асоциальный образ жизни. И ничего нельзя поделать, а вот Олегу надо съезжать с этих фавел. Как ты думаешь, если он поселится со мной на вашей даче, это не будет слишком большой наглостью с нашей стороны?

— Боже мой, конечно, нет! — Наташа вскинулась. — Я думаю, это с самого начала нужно было сделать. Я скажу маме, и можно завтра…

— Нельзя. — Генка вздохнул. — Посмотри вокруг. Что ты видишь?

— Ну… мебель.

— Да. — Генка покачал головой. — Это не просто мебель. Это вещи, которые дают Олегу ощущение защищенности. Мебель из квартиры его матери.

— Она умерла, я знаю.

— Около года назад умерла от рака. Замечательная была женщина, скажу я тебе. Одно в ней было плохо: двое детей от первого мужа, которые с самого детства жили с ним. Ну, вот так вышло, что при разводе муж отсудил у нее опеку. Был большой начальник, судья знакомый у него, понимаешь ведь, как это бывает. И после суда он сразу женился вторично, а родную мать к детям просто не пускал, и в какой-то момент она перестала бороться и смирилась. Не могла больше унижаться, нервничать, чувствовать себя третьесортной, и все равно эти ее действия ни к чему не приводили, это было как головой о каменную стену, дети просто повторяли ей то, что говорил им отец, — ну, маленькие, не понимали, да так и выросли чужими. Потому она уехала в Александровск, здесь снова вышла замуж, родила Олега и когда три года назад заболела, то, как и большинство наших граждан, даже не подумала о завещании — а ведь скольких проблем избежали бы миллионы семей, если бы люди, отказавшись от глупых предрассудков, делали распоряжения насчет своего имущества заранее! Мать Олега завещание писать не стала, а Олег даже намекнуть не посмел. И тут, не успел он ее похоронить, нарисовались Двое Из Ларца — старшенькие, да. За наследством. И от хорошей трехкомнатной квартиры, когда-то принадлежавшей отцу Олега, достались ему крохи, которых хватило на покупку вот этого ужаса.

— А снимать он не хотел…

— Нет, он считает, что это выброшенные деньги. К тому же Олегу важно иметь собственное жизненное пространство. — Генка нахмурился. — Он раньше жил в двушке у пассажирского порта, бабушка ему оставила, отцова мать. Но мы же собственный бизнес делать решили, так что продал он тогда эту квартиру, к матери переехал, и она была рада этому. Ну, а по итогу он снял гараж, перевез вещи из родительской квартиры туда, а сюда забрал вот эту мебель и посуду тоже — окружил себя знакомыми вещами, чтобы хоть как-то уравновесить то, что внутри. Олег никогда не жалуется и вообще не показывает эмоций, такой уж он человек, все переживает внутри, так что ты о нашем вот этом разговоре ему не рассказывай, он же думает, что никто не знает.

— Он, видимо, по матери скучает.

— И по матери скучает, и переживает, что все так вышло — эти двое вели себя с ним отвратительно.

— Как это?

— Да так. — Генка со злостью хлопнул ладонью по столу. — Явились сразу после похорон, ну и давай рассказывать, что наследство, дескать, нужно реализовать, они советовались с адвокатом, рухлядь выбросить, и… в общем, Олег в руинах, а тут эти, невесть откуда взялись. Напыщенные, наглые придурки, из тех, кто по жизни палец о палец не ударил, — папаша им карьеры обеспечил, да только, насколько я знаю, впрок им это не пошло, ни сестре, ни брату. Но раздел имущества сделать — на это их хватило. Может, если бы Олег боролся, нанял адвоката, как я советовал… Но он не стал. Не знаю почему, обычно он не сдается, а тут не стал спорить, вот и оказался здесь.

— Почему не стал спорить?

— Не знаю, Наташа. Я не лез ему в душу, если бы он хотел, то сказал бы мне, но он не сказал. Он был очень привязан к матери — отец у него давно умер, он еще в школу ходил, и они с матерью были очень близки. Не то что маменькин сынок, нет — но у них были по-настоящему дружеские отношения, очень теплые. И когда она умерла, его мир просто рухнул. Как-то вот так жили, вертелись, бизнес делали, а потом все стало неважно — для него. Я это вижу и знаю, что все пройдет, но…

В дверь постучали, Генка понял, что это полиция.

— Сиди, я с ними сам.

В дверях стоял Реутов. Раздраженный, хмурый, смотрел на Генку, но видел все: Олега под капельницей, Наташу на кухне, картину с кораблями на стене, тяжелые портьеры на окне.

— Мы сейчас этих уродов всех пакуем, а за детьми социальная служба приедет, — сказал Реутов, переминаясь с ноги на ногу. — Тут врач у тебя… хочу попросить, пусть осмотрит ребенка, сдается мне, пацану в больницу надо, а не в приют. Да и остальные выглядят не очень, но с мальцом совсем беда, похоже.

— Да, конечно, — Наташа разговор услышала. — Где он?

— А вот сержант проводит.

Из-за спины Реутова выглянул молодой полицейский и заинтересованно зыркнул на Наташу.

— Проведи доктора к ребенку и не отходи ни на шаг, а потом обратно приведешь. — Реутов посторонился, давая Наташе пройти. — Как приятель?

— Плохо. — Генка вздохнул. — Сейчас еще один врач будет, осмотрит его, и будут решать, что дальше. А тут что?

— Четыре трупа. — Реутов злобно посмотрел на свои ботинки, измазанные в крови. — Сели поминать убиенного еще в обед, а ближе к вечеру уже все готовые в грязь, и, как водится, по пьяни кому-то что-то показалось, и понеслась карусель — по новой. В ход пошли ножи, а одну из женщин соседка просто забила. Свалила с ног, села сверху и била головой о пол. Так что соседей у твоего приятеля станет меньше: кого-то зароют, кто-то сядет. Но, по-моему, виной всему водка, которую пила честная компания, забрали остатки на анализ. С водкой что-то нечисто.