Последняя любовь президента - Андрей Курков

В аэропорту я вас встречу как полагается. Когда будешь собирать вещи, не забудь взять у профессора копии всех твоих медицинских бумаг. Обнимаю, твой брат Сережа».

Меня пробирает дрожь. Мои тайные подозрения, которым я не давал вырваться на свободу даже как предположениям, начинают оправдываться. Он ведь как-то поклялся, что никогда не вернется. То ли поклялся, то ли пообещал. Но, во всяком случае, он сдержал СЛОВО. СЛОВО, которое он дал, а я пропустил его мимо ушей.

Следующий файлик заставил меня содрогнуться. Прощальная записка, адресованная мне.

«Дорогой брат. Спасибо за новогодние поздравления. И за все, что ты для меня сделал. Я понимаю, что больше ты ничего сделать не в состоянии и, наверно, считаешь, что судьба была к тебе несправедлива. В этом я с тобой согласен. Вы не заслужили такого горя, вы оба – хорошие люди. Я прекрасно понимаю, что это слабое утешение, но мы завещаем тебе нашу доченьку Лизу. Здоровая семья должна иметь детей! Нам с ней повезло по какой-то высшей ошибке. Я исправляю эту ошибку и желаю тебе счастья! Дима».

– Идиот! – вырывается у меня помимо воли. – Какого ты счастья мне желаешь!

А в глазах слезы, и вот они уже текут по щекам. И хорошо, что я один в этой камере-кабинете. Хорошо, что меня никто не видит. Я склоняю голову к столешнице. Мои плечи дрожат. Становится удивительно холодно, и этот холод отличается враждебностью, чужеродностью, словно внутрь меня проникает холодный металл невидимого ножа.

Какое-то время спустя в дверь стучат. Я отрываю голову от стола, оборачиваюсь. И вижу внимательное лицо того же полицейского майора.

Поднимаюсь.

Он жестом приглашает следовать за ним.

И вот мы снова втроем. Он, я и Владимир из посольства.

– Господин майор объяснил, что все эти бумаги какое-то время останутся здесь, до момента официального признания происшедшего несчастным случаем. Потом они подлежат уничтожению.

– Но это же самоубийство, – негромко говорю я. – Это не несчастный случай.

– Самоубийство душевнобольных квалифицируется в Швейцарии как несчастный случай, – спокойно поясняет мне Владимир. – Для нас это тоже важно.

Я киваю. И думаю: «Как хорошо, что эти бумаги будут уничтожены! Ведь по ним каждый идиот поймет причину их самоубийства».

Полицейский о чем-то спрашивает Владимира. Владимир переводит взгляд на меня. Я отвлекаюсь от размышлений.

– Вы хотите посмотреть то место, откуда они прыгнули? – спрашивает Владимир.

Полицейский майор очень серьезно смотрит мне в лицо. Он ждет ответа.

– Нет, – говорю я. – Не хочу. А где ребенок?

– Девочка в детском госпитале. Больше ее некуда было отдать даже на время. Она же маленькая.

– Там, – я киваю головой в сторону коридора, по которому возвращался из камеры-кабинетика, – в предсмертной записке Дмитрий завещает дочку мне…

– Это очень сложный вопрос. – Владимир смотрит на меня в упор своими карими глазами. Его взгляд очень твердый, таким взглядом можно посылать кого угодно на три буквы, не произнося при этом ни одного слова. – Мы обсудим это позже. Нас теперь ждут в Лейкербаде у регистратора.

Слово «регистратор» сразу вызывает в моей памяти образ женщины в черном платье-балахоне. Той женщины, которая помогала нам решать вопросы с похоронами Веры и Олега.

– А девочка тут или в Цюрихе? – спрашиваю я.

– В Берне, – отвечает Владимир. – Нам так было удобнее. Посольство ведь в Берне. Нам пора!

Полицейский майор крепко жмет мне руку на прощанье. Он мне сочувствует. Это я вижу и слышу в его голосе.

Серебристая «ауди» блестит на альпийском солнце. На небе ни одной тучки. Прекрасная зимняя погода. И по дороге, ведущей в Лейкербад, одна за другой не спеша едут дорогие машины с лыжами и сноубордами, прикрепленными к верхним багажникам. Зимний сезон продолжается. Это у меня он закончился. Закончился даже не этой зимой, а еще раньше. В октябре минувшего года.