Пятое Евангелие - Йен Колдуэлл

– Как они могут с тобой так поступить! – сказал Симон, вставая. – Они не должны заставлять тебя съезжать.

Я объяснил, что нас никто не заставляет. Мы хотели снова стать одной семьей. А в этом месте слишком много призраков прошлого.

Он ошарашенно смотрел на дверь квартиры, дверь, к которой больше не подходил его ключ, и слушал, как я описываю наше новое место. Я сказал, что, возвращаясь в очередной раз от него в Domine Quo Vadis, я влюбился в один квартальчик. В том здании жили и два школьных приятеля Петроса. Дом принадлежит церкви, а значит, арендная плата регулируется. И теперь, когда у нас два источника дохода, мой и Моны, мы можем позволить себе снять ту квартиру.

Симон потряс головой. Он пустился в какие-то запутанные объяснения о банковском счете, открытом им на имя Петроса. Там немного, говорил он, но мы с Моной можем пользоваться им как залогом.

Мне пришлось отвести взгляд. Симон выглядел измученным. Я стал извиняться, но он перебил меня и сказал:

– Алекс, я попросил нового назначения.

Наши взгляды встретились. Казалось, что мы очень далеко друг от друга.

Новое назначение. Назад, на службу в секретариате. «Domine, quo vadis?» В Рим, чтобы снова быть распятым.

Когда я спросил, куда он попросился, брат ответил, что не называл никакого определенного места. Куда угодно, подальше от православного мира. С неожиданной страстностью он сказал, что на Ближнем Востоке убивают христиан, а в Китае преследуют католиков. Всегда есть цель, и это главное. Я посмотрел на стоявшую рядом с ним коробку, на которой Петрос попытался написать слово «кухня». Наш маленький фарфоровый сервиз, завернутый в упаковочную бумагу. Я подал Симону руку, чтобы он встал, и пригласил его к нашему рождественскому столу.

В сочельник занавес упал. Сцена Рождества на площади Святого Петра была величественнее, чем когда-либо. Хлев оказался величиной с постоялый двор. Петрос был в восторге от быка и овцы в натуральную величину, которые стояли у яслей.

Мы с Моной повели его на каток у замка Сант-Анджело. Вернулись только к рождественскому обеду.

По восточнохристианской традиции в сочельник младший ребенок следит за появлением на небе первой звезды. И Петрос устроился у окна своей комнаты, а я тем временем разбросал по столу солому, на которую Мона постелила белую скатерть, символизирующую ясли, куда поместили младенца Иисуса. В центр стола Симон поставил зажженную свечу в буханке хлеба – символ Христа, света мира. Садясь за стол, мы оставили приоткрытой дверь и придвинули к столу пустой стул, помня о том, что родители Иисуса в это время были путниками и полагались на чужое гостеприимство. В прошлые годы я смотрел на пустой стул и незакрытую дверь грустно – как на повод поразмышлять о Моне. Сегодня мое сердце переполнялось радостью. Если бы еще и Симон мог испытать тот же душевный покой!

Как только мы собрались ужинать, нас прервал стук, за которым последовал скрип двери.

Я поднял глаза. И кусок хлеба выпал у меня из руки. В дверях стоял монсеньор Миньятто.

– Прошу вас, – сказал я, неловко поднимаясь из-за стола, – входите.

– Buon Natale!^[26] – Миньятто заметно нервничал. – Прошу прощения за вторжение.

– Только не это, – прошептал Симон, сам того не осознавая. – Только не сегодня.

Лицо монсеньора было безжизненным. Он окинул взглядом комнату, заметив, что, кроме обеденного стола и стульев, нет никакой мебели. Стены представляли собой мозаику из мрачноватых контуров в тех местах, где висели упакованные сейчас картинные рамки.

– Наш последний обед на старом месте, – пояснил я.

– Да, – ответил Миньятто, – ваш дядя сказал мне.

Его беспокойство давило на нас. Я пытался отыскать какой-то признак, объясняющий его присутствие, но не видел ни портфеля, ни судебных бумаг.

Миньятто кашлянул.

– Сегодня вечером объявят решение его святейшества.

Симон смотрел на него не мигая.

– Меня отправили проверить адрес, по которому должно быть отправлено сообщение, – продолжал Миньятто.

– Отправляйте сюда, – сказал я.

– Мне хотелось бы присутствовать, когда оно придет, – добавил Миньятто.

Я собирался согласиться, но он продолжал:

– Однако я получил иные указания. Так что, каким бы ни было известие, надеюсь, святой отец, вы мне позвоните.

– Благодарю вас, монсеньор, – слабым голосом проговорил мой брат. – Но в этом нет необходимости. Я знаю, что обжалования быть не может.

Миньятто посмотрел в пол.

– И тем не менее, – сказал он, – возможно, я смогу предложить вам что-то на будущее. Или оказать дружескую поддержку.

Симон кивнул, но было понятно – звонка не последует. Монсеньора мы больше не увидим.

Некоторое время тишину нарушали только приглушенные рождественские песни, которые пели наши соседи, и восторженные детские крики на лестнице. Сегодня вечером повсюду царила радость. Только не здесь.

– Монсеньор, – сказал Симон, – я благодарен вам за все, что вы сделали для меня.

Миньятто вежливо склонил голову и протянул Симону руку.

– Buon Natale, – еще раз сказал он. – Всем вам.

Облизывая воск язычками пламени, свечи на столе понемногу опустошили свою сердцевину. Мона и я читали Петросу евангельские истории о рождении Иисуса – историю Луки о яслях, историю Матфея о трех волхвах, – но Симон лишь смотрел перед собой пустыми глазами. Свет в них умирал. В начале двенадцатого Петрос заснул. Мы положили его на простыню, постеленную на полу. Кроватные рамы и матрасы – уже в грузовике.

Мона включила телевизор, трансляцию с площади Святого Петра. Полуночные мессы были нашей с Симоном традицией до появления малыша. Люди собрались на площади, тысячи черных силуэтов, кажущихся карликами рядом с вековой альпийской елью, установленной на площади в качестве рождественского дерева Иоанна Павла. Пальцы Моны переплелись с моими и легонько пожали их. Я поцеловал ее в лоб. Она не отводила глаз от экрана, вслушиваясь в каждое слово трансляции. А я пошел на кухню разлить напитки. Симон, которому доводилось провозглашать тосты за кардиналов и послов, поднял бокал, но не смог придумать, что сказать. Я сел рядом с ним.

– Что бы ни случилось, – сказал я, чокаясь с его бокалом.

Он кивнул и улыбнулся.

– Мы справимся, – сказал я.

Он обнял меня рукой за плечи. За окном, в темноте, высоко над дворцом Иоанна Павла, на востоке загорелась звезда. Взгляд Симона приковался к ней. Я закрыл глаза. И почему-то в эту секунду понял: брата нет. Его тело рядом со мной, но все остальное улетело. Он здесь только ради нас, чтобы мы считали, будто поддерживаем его на плаву.