Серебряная река - Бен Ричардс

Да, я слишком жестко отношусь к сыну. На него, как и на всех, оказывает влияние время, в котором он живет. Ему интересно заниматься компьютерами и мировыми финансами, а не отдавать свою жизнь за убеждения. Он не хочет убивать тех, кто думает иначе. Но страсть, с которой мы держались за свои убеждения, привела нас в мир штампов, упрощений, ответов, стереотипов и юношеского высокомерия. В том, чтобы быть тупамарос, имелась определенная доля мистики, но не все годились для этого дела, не у каждого были нужные революционеру качества. «Революция, товарищ, это не игра», – помнится, сказали мне однажды. По крайней мере, мой сын не заблуждается, как мы в свое время, относительно того, что мир можно изменить, если произносить правильные речи и иметь немного оружия. В конце концов, сейчас тихий вечер в Дальстоне, и мы оба здесь, отец и сын, независимо от того, во что мы верим или не верим.

Заплатив по счету и выйдя из ресторана, мы вместе с сыном отправляемся ко мне домой. Он замечает, что я передвигаюсь несколько неловко из-за того, что колено недавно опять распухло.

– Почему ты хромаешь? – спрашивает он.

– А, ничего страшного. Опять колено разболелось. Иногда оно перестает действовать.

Сын вздыхает и смотрит на небо.

– Тебе нужно взять отпуск, – замечает он наконец. – Отдохни немного. Это безумие – работать в две смены. Неудивительно, что ты болеешь.

В его голосе слышно раздражение, как будто я мазохист и намеренно повредил себе колено, как будто это свидетельствует о моем упрямстве вообще.

– Ты должен отдохнуть, – снова мрачно повторяет он, поскольку я не отвечаю. – Ты стареешь. Ты не сможешь так жить дальше. Пойди к врачу, и пусть он напишет заключение о твоей нетрудоспособности.

Мой сын живет в мире, где оплата по больничному листу воспринимается как само собой разумеющееся. В нашей фирме никто не получает полную плату за время болезни. Одного из колумбийцев недавно отвезли в больницу с перитонитом, и он больше беспокоился о потерянном заработке, чем о своей жизни.

– Я не могу себе этого позволить, – говорю я.

– Что ты имеешь в виду?

– Нам не оплачивают больничные листы. А мне нужно платить за жилье, по счетам и прочее.

– И платить за свою выпивку. Это тоже проблема. Тебе следовало бы воздержаться. Суставам она не помогает, – он раздраженно вздыхает. – Если тебе нужны деньги, чтобы продержаться, пока ты отдыхаешь, то ты знаешь, что я всегда помогу.

Моего сына крайне раздражает, что я не хочу уйти на отдых и жить за его счет.

– Послушай, Клаудио, я не хочу лежать дома и бездельничать. За предложение спасибо, но я сам справлюсь. Кроме того, ты слишком молод, чтобы учить людей, сколько им следует пить. Может быть, это тебе следовало бы пить чуть-чуть больше.

– Я выпиваю в среднем двадцать единиц спиртного в неделю.

– Каких еще единиц?

– Двадцать рюмок. Если выпивать больше двадцати пяти, начнутся проблемы со здоровьем. Посчитай, сколько ты выпиваешь, результат может тебя неприятно удивить.

– Ты считаешь, сколько ты выпил? – Я чувствую недоверие. – Даже сегодня, когда ты пил текилу, то считал?

Это слишком даже для моего сына. Однако парень, похоже, не стыдится своего навязчивого и скучного поведения. Это вполне в его правилах – пить на пять рюмок меньше дозволенного максимума.

– Я не считаю с точностью до одной рюмки, но всегда примерно представляю количество спиртного. И всегда помню, что именно я пил, – добавляет он с умыслом и многозначительно смотрит на меня, чтобы убедиться, что намек понят.

Некоторое время мы идем молча, поскольку у меня нет желания развивать эту тягостную тему. Я думаю о том, что мой сын ровесник молодых людей из клуба «Саблайм». Я едва не рассмеялся вслух, представив себе кого-нибудь из них подсчитывающим выпитое, перед тем как попарно исчезнуть в кабинетах. Иногда я подумываю о том, чтобы начать собирать остатки белого порошка в туалетах, которые мою, – на манер монет, которые я коплю дома в большой бутылке из-под виски, – чтобы потом перепродать.

Конечно, в идеальном обществе у молодых людей не должно быть потребности принимать наркотики (это еще одна из накопленных мной за годы жизни истин, в которых я начинаю все больше сомневаться). С какой злостью мы осуждали когда-то живущих в свое удовольствие хиппи, которые слушали американскую музыку и курили марихуану вместо того, чтобы вступить в борьбу за переустройство общества. Парадокс в том, что мой сын далек от идеала НОВОГО ЧЕЛОВЕКА, но на употребление наркотиков смотрит с таким же презрением, как это делали мы. Я не хочу, чтобы Клаудио принимал наркотики, но был бы рад, заведи он какое-нибудь увлечение – во всяком случае, не связанное с битами, байтами, факс-модемами и прочей компьютерной ерундой.

Когда мы возвращаемся домой, я специально наливаю себе большой стакан виски, а Клаудио столь же нарочито старается не показывать своего неодобрения. Я хочу рассказать ему, что виски подарил мой сослуживец Заморано, который купил бутылку в магазине дьюти-фри, когда ездил со своей командой в Бельгию на соревнования латиноамериканцев. Команда вернулась не в лучшем виде после ряда потасовок, долгих попоек и посещений местных борделей. Трофеев они не привезли. Все же я решаю ничего не рассказывать, чтобы это не выглядело как извинение и признание права сына учить меня, на что мне можно тратить свою зарплату, а на что нет.

– Тебе налить? – спрашиваю я саркастически.

Клаудио делает вид, что не слышит, и включает по телевизору новости. Сообщают, что на заброшенной взлетной полосе в Боливии обнаружено несколько трупов и почти достоверно установлено, что среди них – скелет легендарного партизанского вождя Эрнесто Че Гевары. Камера проплывает мимо группы чиновников и судебно-медицинских экспертов и показывает смешанные с землей и остатками рваной одежды череп и несколько костей. Журналист сообщает, что найдено несколько групп останков, но всех поразило то, что у одного скелета нет рук. Ведь, как известно, когда схватили, пытали и казнили Че в маленькой школе в Ла Игере, ему отрубили руки и поместили их в формальдегид.

С улицы слышна громкая ритмичная музыка, льющаяся из открытой автомашины. Еще светло, и окрашенные заходящим солнцем белые облака висят в лондонском небе, так же как в небе любого другого города. Музыка безжалостно бьет из автомобиля, так же как она могла бы литься из бара, где какая-нибудь молоденькая девушка снимает с себя одежду перед толстяками, пьющими дорогущее импортное виски. Или усталые рабочие пьют пиво в баре на углу, где дешевенькое радио с треском играет знакомые танго – у todo а media-luz, у todo a media-luz[28]. Я сжимаю свой стакан так крепко, что могу расколоть его в руке.

Останки Че Гевары найдены через тридцать лет в Боливии, рядом с его менее знаменитыми товарищами. Сколько их было всего? Я вспоминаю Монтевидео – город вьющихся проспектов и палисандровых деревьев. Три мертвые акулы с разорванными пастями лежат на песке. Молодую женщину, накачанную наркотиками, с завязанными глазами волокут к открытой двери самолета. Ветер свистит у нее в ушах, капли дождя прилипли к проему двери. Вот уже сказано последнее слово, и, кувыркаясь, она летит сквозь ночную темноту вниз, в воду.