Зеркало для Марины - Арслан Сирази

Я подошел и взял один. Цвет граната, кроваво-темный. Повертел в руках. Пластик покорно защелкал. Что дальше? Сколько можно разглядывать бижутерию? Я со злостью сунул его обратно на штырек, отчего соседний браслет слетел к моим ногам.

Я нагнулся. Бледно-синий, наверное, это называется бирюзовый. Подняв беглеца, я машинально вгляделся в ценник. На пустой картонке было выбито лишь одно слово:

GEFUND

В школе очкастая немка читала вслух. Тогда, в седьмом классе, само по себе слово, его произношение, казалось дико смешным. Может, потому я и запомнил перевод.

НАШЕЛ

Раздался треск – одновременно со всех сторон. Содержимое магазинных стоек начало рушиться на пол, гремело по плитке и разлеталось в стороны. Стойки, а вслед за ними и стены, начали складываться сами в себя, а через несколько секунд эта же участь постигла и весь торговый центр. Я оказался в пустоте, окруженный темнотой. В ушах эхом еще трещало и шуршало, но уже послышался новый вук. Песня ветра вновь зазвучала. Через мгновение меня вынесло к берегу растрепанной кровати.

– Вернулся? – глаза Джены светились, по губам перекатывалась легкая улыбка. Гордость, гордость за меня, сумевшего, и за нее, воплотившую, – вот что это было.

Вика, сидящая в ногах Джены, протянула чашку чая. Я отхлебнул, чуть поморщился от жара.

– Ну, если вернулся, давай еще попробуем, – ухмыльнулась Джена и, не обращая внимания на вытаращенные глаза Вики, вновь зашвырнула меня в другую часть реальности.

Так продолжалось до ночи – пока Джена и я не начали дрожать от усталости, языки наши заплетались, а мысли смешались. Когда я допускал ошибки, она выдергивала меня из видения, и потом я лежал на скомканной простыне, вспоминая подвалы или пустыни, исковерканные лабиринты или зеркальные пространства, где только что побывал.

В этот и другие дни тоже мы с Викой уезжали поздно. За окном струились фонарные нити, а я уже не мог распознать – видение это или нет. Как-то раз я попал в эту ловушку – Джена показала комнату, в которой проходили занятия. А я принял это за настоящее.

– Но как, как бы я распознал правда это или нет?! – прокричал я, уставший и истерзанный от прыжков из стороны в сторону.

– Должен был почувствовать, – спокойно, но тоже устало отвечала Джена. – Ощутить подлог, понять что где.

Я психовал, вскакивал, потом, ощутив в теле тяжесть ее взгляда, ложился и вновь ждал. Ждал, когда меня закинут куда-то, где я не буду знать – что лево и право, где верх или низ, куда идти и как оттуда вернуться.

Вика ощущала эту усталость и потому стала моим поводырем. Она усаживала меня в машину, раздевала на пороге квартиры, мягко подталкивала в сторону ванной. Помню, однажды она чистила мне зубы. Тело было опустошено, руки едва держали столовые приборы, а в голове только и крутилось: «все ради Марины, все для нее». Я падал в кровать в страхе вновь очутиться в каком-нибудь видении, и лишь тепло Вики позволяло уцепиться за этот мир.

На пятый или шестой день, после очередной ошибки (нужно было понять, где настоящий мир, и это почему-то давалось труднее всего) я заорал:

– Твою мать, что мы делаем?! Почему мы не ищем мою дочь, а занимаемся херней??? – Джена подняла глаза и я поспешил обезопасить себя все тем же криком, – И не надо на меня смотреть! Хватит, насмотрелись! Где результат? Что с того, что я вконец запутался?!

Я стоял посреди комнатушки. Джена, как обычно, лежала, а Вика выглядывала в окно. Обернулась на крик, шагнула ко мне, но я махнул рукой – злобно, ненавистно, отсекая любое движение.

Вики не стало. Просто – только что делала шаг и тут же перестала быть. Глаз, запоздалый прибор, успел показать лишь ореол вокруг человека, еще мгновение назад бывшего здесь.

– Что… Где она?

Я оторопело повернулся к Джене. Та кривила потное лицо в улыбке.

– Что ты лыбишься? Где Вика?

– Там, куда ты отправил.

– Что значит?.. Никуда я ее не отправлял! Верни! Быстро!!! – голос мой срывался на истеричный визг. Я был напуган. Джена, наоборот, выглядела совершенно спокойной. Она изучающе оглядела меня с ног до головы.

– Ты готов. Полностью. Теперь можешь вернуть ее.

– Но как?

– Так же, как отправил. Соберись и вытащи ее оттуда. Это будет последним испытанием, – вновь ехидная улыбка, – на сегодня.

Злобно глядя на ожирелую рожу, я представил Вику так же, как видел минуту назад – кинувшуюся ко мне с протянутой рукой. Перед глазами сверкнуло, линии сцепились, и я ощутил, как тащу рыбу из воды – леска тонка и рыба кажется томно-тяжелой, потом чуть сильнее, еще, и вот, блеск уже над водой, уже в этом мире, и Вика шагнула ко мне. Я обнял ее. Мы оба задыхались как после быстрого подъема.

Перед расставанием Джена задумчиво молчала. В прихожей просто кивнула, развернулась и ушла в комнату. Мне тоже было не до прощаний – я ощущал себя уничтоженным и разбитым.

Ночью, лежа в постели среди отблесков фонарных лучей, Вика рассказала, где очутилась:

– Странное место, знаешь, – она лежала на спине, вцепившись в мою руку. – В пустоте. Я падала. Долго, медленно. Сверху был свет, а внизу – темно. Какая-то белая тьма… Так бывает? И я боялась упасть, очень боялась.

Дальше она могла не рассказывать. Я уже понял. Это были несколько секунд моего полета с моста. Несколько мгновений, растянутые, наверное, в часы. Я отправил ее в прошлое, вытянув его и заставив замереть. Как? Я не знал.

Вика спала беспокойно, постанывая и ворочаясь. Я, наоборот, лежал без сна, глядя в потолок. Пару недель назад я так же пялился в сумрачную белизну больницы. Правда, тогда у меня не было ничего, кроме хрупкой надежды с призрачным голоском. Сейчас было больше. Наверное, больше.

Я повернулся на бок и глядел в стену, пока серая ночь не усыпила меня.

Наутро Джена позвонила сама, чего не бывало ни разу. Викин телефон завибрировал, когда мы уже собрались ехать на тренировку.

– Не едем, – Вика смотрела на меня в упор.

– Почему?

– Потому. Учеба кончилась, – внутри Вики я увидел сразу злобу и растерянность.

– Как так?

– Вот так! – Вика плашмя швырнула телефон на тумбочку в прихожей и аппарат со скрежетом прочертил дорожку в пыли.

Вика отвернулась от меня, спрятав лицо в ладонях. Заплакала.

– Вик, с тобой-то что? В чем дело? – говоря это, я мягко проник чуть глубже. Грусть, грусть была там и тягучая печаль.

Подошел к ней, развернул за плечи к себе. Маленькое личико было сморщено, отчего Вика казалась совершенной школьницей. – Что с тобой, девочка?

Она шмыгнула носом, мягко двинула меня из своего разума, а потом выпалила:

– Мне завидно – я к ней ходила-ходила, три года ходила! А ты пришел и за неделю лучший!!! – тут она разревелась, но не злобно, а лишь разочарованно, как ребенок, который не получил грамоту в школьной олимпиаде.