Сонька. Продолжение легенды - Виктор Мережко

— Это я идиот? — возмутился Хомут, багровея лицом. — Это я в дерьме живу?

— Хомут, ей-богу, схлопочешь! — насупился Сучок. — Жми свою сявку и не вспухай!

«Сявка» обиженно подняла на защитника глазки, захлопала намазюканными ресницами.

— Гриша, меня обижают.

Хомут грозно поднялся.

— А я зараз кое-кому объясню, как надо беседовать не с прошмандовкой, а с уважаемой мадамой!

Он только успел сделать одно движение, как Табба метнулась к нему, вцепилась в волосы и стала рвать физиономию мужика грязными скрюченными пальцами.

Сучок моментально включился в драку, стал бить Хомута табуреткой по голове, женщины — Зоська и Васька — с визгом пытались их разнять, оттащить в сторону артистку, но та не отпускала жертву, била, кусала, царапала.

В какой-то момент она схватила здоровенный нож, отпрыгнула в сторону, заорала во всю глотку:

— Прирежу любую тварь, которая приблизится!.. На место!.. Всем на место!.. Сидеть, жрать, пить и заткнуть свои лоханки!

Первыми сели мужики, затем их примеру последовали бабы. Табба постояла какое-то время, бешено обводя всех глазами, заняла свое место, налила самогонки, выпила хмельно и жадно.

— Это по-нашенски, — негромко заметил Сучок.

Эти слова почему-то рассмешили Зоську, она стала тоненько визжать, мотая головой в подоле. За нею хихикнула Васька, после чего удивленно захрюкал Хомут, а когда к общему смеху подключился и Сучок, все стали рыготать, как ненормальные.

Артистка недоуменно смотрела на них, затем сама пару раз хохотнула и вдруг затянула мощно и красиво:

Бродяга Байкал переехал,

Навстречу родимая ма-ать!

Присутствующие притихли, уняв смех, затем собрались и разноголосо подхватили:

Ах, здравствуй, ах, здравствуй, родная.

Живой ли отец мой и бра-ат!..

Поезд Санкт-Петербург-Варшава-Париж остановился на станции Вильно всего на пятнадцать минут и стоял под полными парами, готовый к отбытию.

На перроне, между спешащими пассажирами, носильщиками, фланирующими полицейскими, появились две женские персоны — одна совсем юная, шестнадцати лет, вторая же была немолода, лет сорока пяти, с большим пучком волос на затылке. Одеты обе были весьма изысканно, шагали вдоль поезда с достоинством, без особой торопливости, их сопровождали три господина в дорогих одеждах. Сзади тащился носильщик, нагруженный двумя увесистыми чемоданами.

Это были Сонька Золотая Ручка с Михелиной. Рядом с ними следовали воры Улюкай, Безносый и Резаный.

Чулпан и Крайний держались метрах в десяти сзади, вели наблюдение. Они быстро вычислили хвост за Сонькой — молодого господина с тросточкой, подчеркнуто неторопливого и как бы рассеянного, но не отстававшего от воровки и ее свиты ни на шаг.

Михелина выглядела совершенно очаровательно, на ней были кокетливый яркий дождевичок и модная шляпка на голове, счастливая улыбка не сходила с ее лица.

Возле вагона первого класса вся компания остановилась, Сонька предъявила проводнику билеты, и к ним подошли Чулпан и Крайний.

Стали прощаться, Сонька и Михелина расцеловались со всеми ворами, и Крайний шепнул товарищам:

— Хвост… Господин сзади.

Тот действительно держался недалеко от Соньки и воров, озабоченно вертел головой, делая вид, будто выглядывает кого-то.

— Убрать? — решительно спросил нахмурившийся Улюкай.

— Не надо, — с улыбкой ответила Сонька. — Сами справимся. — И посмотрела на дочь: — Верно, Миха?

— Конечно, мамочка! — поцеловала ее дочь. — Все будет лучшим образом.

Сонька степенно поднялась по ступенькам в вагон, Михелина последовала ее примеру. Следом за ними протискался носильщик с чемоданами.

Купе, в котором им надлежало ехать, ничем особенным от прочих не отличалось, носильщик задвинул чемоданы под полки и, получив полагающиеся чаевые, исчез.

Воровка с дочкой подошли к окну, чтобы на прощание помахать провожающим рукой, увидели, как шпик в последний момент вскочил на ступеньки вагона, и состав тронулся.

Паровоз протяжно гудел, перрон вместе с провожающими медленно уплывал назад.

Михелина повесила плащик на крючок, помогла матери раздеться, с легким упреком заявила ей:

— Тебе очень хочется тащиться к этой своей сестре?

— Не хочется, но надо, — пожала плечами Сонька.

— Но ты же не любишь своих родственников.

— Не люблю, — согласилась Сонька. — Но может так случиться, что это будет последняя моя поездка на родину.

— Ты собираешься умирать?

— Я собираюсь жить, — засмеялась Сонька. — Но на могиле мамы я обязана побывать. — Она увидела, как мимо их купе прошел шпик, закрыла дверь.

— Ты думаешь, он нас пасет? — спросила Михелина, тоже заметившая филера.

— А кого же еще? — пожала плечами мать.

— Что будем делать?

Воровка присела рядом с дочкой.

— Надо от него избавиться в ближайшее время. В Варшаве нас могут взять.

— А как избавиться?

— Надо вынудить его поухаживать.

— За тобой? — подняла брови Михелина.

Сонька рассмеялась.

— За мной уже не ухаживают. За мной следят. — Мать приобняла дочку. — Надо, чтобы он обратил на тебя внимание.

— Выйти в коридор?

— Да, возьми журнал и поскучай там. Он непременно к тебе подойдет.

— С ним надо кокетничать?

— Обязательно. Но помни, что это шпик.

— Мама, по-твоему, я полная дура? — обиделась Михелина.

— Наполовину.

— Мам…

— Прости. — Мать поцеловала дочку. — Обязательно надо вывести его в тамбур.

— Зачем?

— Ты должна будешь расположить его к самым непристойным действиям.

— Чтоб он стал хватать меня?!

— Чем больше, тем лучше. И тут появлюсь я.

— А что ты с ним сделаешь?

— Увидишь. — Воровка поднялась, взяла из сумочки длинную пилку для ногтей, предупредила: — Я сейчас.

— А куда?

— Сейчас, сказала.

Она вышла из купе, увидела в проходе филера, глазеющего на проплывающие пейзажи, направилась в конец вагона.

В тамбуре она попробовала приоткрыть одну из дверей, не получилось. Тогда она просунула пилочку в замок, пошевелила ею, подвигала, и вскоре дверь поддалась.

Вернулась. Перед тем как войти в купе, мило улыбнулась шпику и снова присела к дочери.