Нефритовые четки - Борис Акунин

На этот раз устраивать пробежку Фандорин не стал, сел в саник Одинцову. Им было что обсудить.

Когда караван рассредоточился, вытянувшись по льдунеторопливой сороконожкой, в замыкающей повозке начался серьёзный разговор,малопонятный для постороннего уха.

– Вот и вся недолга, – сказал полицейский,поотстав от евпатьевской кибитки, что ехала перед ним.

– Неужели? – задумчиво молвил Эраст Петрович.

– А то нет? Поджёг-то кто?

– Он.

– Для чего поджёг – ясно. Всех нас, антихристов,извести. Чтоб раскольников переписываться не понуждали. Нно, леший,шевелись! – прикрикнул урядник на ещё не разогнавшегося конька. –Слыхали, как он дохтуру-то? «Теперь знаю», говорит. Знаю, как с вами, аспидами,обойтись… Ну, чёрт бешеный! Ходит по деревням, народ мутит.

Одинцов поглядел на собеседника, увидел, что тот озабоченнохмурит брови.

– Ай не так?

– Так-то оно так… Не всё тут ясно. Как юродивыйоказался в Раю раньше нас? Это раз. Хотел спалить ч-чужаков – понятно. НоКириллу-то с девочкой за что? Это два. И, наконец, главная неясность: где намтеперь искать этого п-провокатора?

– Э-э, Ераст Петрович, не над тем головуломаете, – покровительственно усмехнулся полицейский. – Что Лаврушкабыстрей нас поспел, это не диво. Мы по реке ехали, петляли, а он напрямки,через лес. Кто тропы знает, не заблукает. Что тётку с малолеткой не пожалел –так он же, как пёс взбесившийся. Злой, безумный, да ещё и завидущий. Видали,как его корчило, когда все стали Кириллу слушать? Не мог он такого перенесть,заревновал. А про третий ваш спрос скажу: искать злодея нужно по верхнимдеревням. Туда он побег, туда. Будет юродничать, запугивать, шаткие души вмогилу тащить. Беспременно должно нам его выловить, пока ещё худших делов ненатворил. А как схватим – повезём по всей реке показывать. Глядите, дурнисиволапые, любуйтеся, какой сатана у вас в учителях ходил, какому ироду верудавали.

– А п-поверят?

– Возьмём с поличным, да со свидетелями из местных –никуды не денутся… Что ж Крыжов, сонная тетеря, еле едет? Поспешать надо!

– П-пойду скажу.

Фандорин соскочил на лёд, побежал к передним саням.

Узнав причину, по которой следовало торопиться, ЛевСократович без единого слова щёлкнул кнутом, и скорость движения всей процессииувеличилась: первая повозка (сегодня роль буксира при Кохановском исполнялаона) потянула за собой вторую; третья, с дьяконом и японцем, поначалу отстала,но Варнава гикнул на лошадь, и та заработала мохнатыми ногами с удвоеннойбыстротой.

– Гаспадзин, – позвал Маса, – Барунаба-санраскадзывает про дзену, отень инчересно.

Варнава застенчиво пояснил присевшему на край саней ЭрастуПетровичу:

– По матушке дьяконице скучаю. О прошлый год на КраснуюГорку повенчались.

– Курасивая, – одобрительно сообщил Маса и показалруками. – Вот такая. Рицо кругрое. Всё кругрое.

Густо залившись счастливым румянцем, дьякон подтвердил:

– Удивительной красоты особа.

– Что ж, п-поздравляю.

Эраст Петрович снова сошёл на снег, обернулся и увидел, что,пока он разговаривал с Крыжовым, в размещении пассажиров евпатьевского экипажапроизошло изменение. Рядом с кучером теперь сидел Никифор Андронович враспахнутой шубе.

– Посадил девочку погреться, – крикнул он, –Загляните-ка, как там они?

– П-превосходно, – доложил Фандорин, встав наполоз и заглядывая в оконце.

Когда рядом не было посторонних, Кирилла, не слишком строгоблюла «искус поношением» по отношению к своей поводырке. Полкаша, правда,сидела на полу, но голову пристроила к сказительнице на колени, та расчёсывалаей волосы гребнем и негромко напевала – кажется, колыбельную.

…На постелю мягкую,

Простыню шёлковую,

Спать – не шевелитися

До шестого дня…

Рот девочки был приоткрыт, глаза зажмурены – она уже уснула,да и самого Фандорина разом заклонило в сон от тихого, нежного голоса, отмедленной мелодии, от шелестящих слов.

Но здесь Кирилла петь перестала и повернула голову к окну.

– Кто тут?

– Кузнецов, Эраст Петрович, – ответил он черезстекло. – Что это значит – «до шестого дня»?

Ничуть не удивившись, она спокойно молвила:

– В старинных книгах написано: души праведных восстанутот конца света на шестой день.

– Вы, стало быть, тоже скорого к-конца светастрашитесь?

– А чего мне его страшиться? – словно бы удивиласьКирилла. Говорила она не по-стерженецки, а очень чисто, по-городскому – хоть ис просторечиями, но грамотно. – И вы не бойтесь. Веруете вы непо-никониански, сердцем не порчены – это по голосу слышно. Страшный суд длясквернавцев страшен, кто душу не сберёг. А вы Господу милы, Он вас приимет, якосына возлюбленного, домой возвернувшегося.

Поразительно: когда о конце света вещал бесноватыйЛаврентий, это звучало жутко, беспросветно, а у Кириллы даже про Страшный Судвыходило утешительно и мечтательно.

Хотел Эраст Петрович расспросить, откуда она пришла и отчегоне по-здешнему разговаривает, но тут случилось неожиданное.

– Эге-гей! Эй! Стойтя-а-а! – донеслось откуда-тосбоку. – Стойтя-а-а-а!

На высоком берегу размахивал руками мужик на лыжах.Оттолкнулся ногой, ловко скатился наискось по обрыву, заспешил наперерез.

Крыжов уже придерживал лошадь, морда задней ткнулась взатылок дремлющему отцу Викентию – тот вскинулся, обронил шапку.

Приглядевшись, Фандорин узнал в крикуне одного из райскихсчётчиков.

Ещё ничего не зная, лишь почувствовав – случилось несчастье,он бросился навстречу лыжнику.

– Беда, – прохрипел тот, – беда!

Он, видно, долго бежал через лес – от ворота валил пар,сивая борода около рта заиндевела и покрылась сосульками.

– Говори толком! – накинулся на него подоспевшийОдинцов.

Следом подбежали остальные.

– Закопались… Ляпуновы… Никишка, жена его Марья идетишки, трое, – дрожащим фальцетом залепетал счётчик. – Утромсоседка к им заходит, в избе никого… А в огороде земля проваленная и вот…

Он достал из-за пазухи листок.