Сонька. Продолжение легенды - Виктор Мережко

— Нам это не грозит, — решительно заявила воровка. — Вам жаль денег заказать сладкое?

— Мне жаль ваши бедные фигуры!

Господин поднялся и не спеша зашагал к стойке заказывать.

— Дешевое разводилово, — сказала Сонька. — Местный марвихер.

— Я это поняла, — кивнула дочка. — На что он рассчитывает?

— Что облапошит нас, глупых и богатеньких.

— Это вряд ли ему удастся! — рассмеялась Михелина. — Может, ковырнем его?

— А что с него ковырнешь?

— Портмоне. Там две сотенные бумажки.

— Значит, успел уже тиснуть. Будем наказывать.

— Ты или я?

— Попробуй ты, — согласилась мать.

Господин вернулся, засовывая портмоне в задний карман, тяжело опустился на стул.

— Сейчас подадут.

— Премного благодарны, — склонила головку Михелина.

На небольшую сцену вышли три музыканта — аккордеон, скрипка и ударные, сделали небольшое вступление, и по ресторану разлилось томное южное танго с небольшой фальшивинкой в верхах.

Михелина поднялась, поклонилась господину.

— Не откажете девушке в танце?

Тот удивленно вскинул на нее глаза, без особого удовольствия поднялся, и они направились к танцевальному пятачку.

Кроме их пары здесь топтались еще несколько дам и господ, Михелина вела «ухажера» легко и игриво, выделывая, к его удивлению, неожиданные кренделя, и в какой-то момент ловко выдернула из его «жопника» портмоне, быстро сунула в карман платья.

Музыка закончилась, пара вернулась к столу.

Мать и дочка переглянулись, поняв сразу друг друга.

— Должен заметить, — мотнул головой подуставший господин, — ваша дочка укатает любого жеребца!

— Если вас считать жеребцом, то да, — улыбнулась воровка и поднялась. — Нам пора.

— А как же десерт?

— Оставляем вам. — Сонька достала из сумочка мелкую купюру. — А чтоб не разорять вас, примите в порядке компенсации это.

Михелина подхватила мать под руку, и они весело пошли к выходу.

— Завтра во столько же и в этом месте! — крикнул вслед господин.

— Если у вас хватит денег! — со смехом ответила воровка.

Ночь в Ялте черная, густая, с крупными звездами на небе. Шумно налетают волны на причал, вскидываются изредка пароходные гудки, играют на набережной сразу несколько инструментов — от аккордеона до скрипки, веселится праздный народ, радуясь взлетевшим в небо петардам.

Сонька и Михелина сидели на изящном балкончике гостиничного номера, выходящего прямо на море, пили чай, вели негромкую беседу.

Через балкон от них сидел некий господин с небольшим биноклем, с интересом разглядывающий гуляющую публику, порт и подчас даже воровку с дочкой.

— Ты его очень любила? — спросила Михелина.

Воровка задумалась, тихо ответила:

— Очень. Иногда даже больше, чем себя.

— А за что?

— Не знаю. Любят не за что, а потому что.

— Хорошо, ты любила его, потому что…

— Потому что он был для меня всем. Я даже тебя и Таббу забыла ради него.

— Но ведь он предал тебя.

— Предал. И не однажды. А все равно любила.

— Сейчас тоже любишь?

Сонька опять задумалась.

— Сейчас уже нет. Сейчас жалею, что все уже позади и ничего не вернешь.

— А ты бы хотела вернуть? — удивилась дочка.

— Совсем немногое. Первые наши ночи в Одессе. И еще мои слезы…

Господин на соседнем балконе перевел на них бинокль, стал их разглядывать.

— Чего он зырит? — разозлилась Михелина.

— Кто-то из нас понравился, — улыбнулась мать.

Дочка показала язык господину, снова повернулась к Соньке.

— Если б меня человек предал, я бы никогда его не простила.

— Когда любишь, все прощаешь. Становишься слепой и глухой. Тебя ведь тоже предали, а ты все равно любишь.

— Кто меня предал?

— Твой любимый.

— Андрей?!

— Да, князь Андрей.

От обиды и возмущения дочка даже откинулась на спинку кресла.

— Он не предавал меня. С чего ты взяла?

— Он не стал искать тебя, смирился, что ты исчезла.

— А что он мог сделать?

— Когда любишь, дочка, можно сделать все. Даже это море пешком перейти до другого берега.

Михелина помолчала, отрицательно покрутила головой.

— И все равно я не верю. Когда-нибудь я встречу его.

— Все правильно, — улыбнулась мать. — Только не повторяй ошибок матери. И еще — помни, что мы воровки.

— Почему это я должна помнить?

— Потому что есть в этом мире князья и есть воры. А эти жизни никогда не пересекаются. Каждому — свое.

Дочка о чем-то задумалась, затем решительно заявила:

— Увидишь, он приедет сюда!

Сонька улыбнулась.

— Прилетит. На крыльях.

— Дам телеграмму — и приедет!

— Не делай глупости, Миха. А то как бы вместо князя полиция не явилась.

— Не явится!.. Сколько здесь живем, ни один дубарь не прицепился.

— Не сглазь. А насчет телеграммы подумай. Рискованное дело.

Глаза Михелины налились гневом.

— Я хочу, чтобы Андрей приехал, и он приедет! И ты тогда увидишь, что он не предавал меня!

Воровка улыбнулась, печально сказала:

— Вот ты и ослепла, детка моя. — Помолчала, добавила: — Каждую минуту думаю о Таббе. Увидеть бы вас вместе, и большего счастья не придумаешь.

Ночью княжне не спалось. Она вышла из своей спальни, неслышно прошла по комнатам, заглянула по пути в некоторые помещения, затем вошла в бывший отцовский кабинет. Зажгла здесь свет, принялась с бессмысленным интересом просматривать книги, стоявшие на стеллажах. Вдруг до ее слуха донеслись странные звуки. Их можно было принять за какое-то невнятное бормотание, за сдавленные рыдания, за истязание несчастного, отвергнутого.

Анастасия покинула отцовский кабинет, вышла в большой зал, прислушалась. Звуки доносились из спальни, которую выделили для бывшей примы.

Княжна тихонько приблизилась к ней.

Дверь спальни была чуть приоткрыта. Девочка подошла поближе и увидела Таббу, стоявшую на коленях перед образами и взывавшую к Господу со словами горестной мольбы: