Час пробил - Виктор Львович Черняк

Жду Вас неограниченно долго, жду Вас всегда!»

Элеонора подняла голову. Дэвид Лоу стоял рядом, под глазами — сине-черные мешки, сломленный, опустошенный человек невидящим взором смотрел на миссис Уайтлоу.

— Я привезу девочку завтра? Если сумею оторвать ее от Пита. Он тоже здорово привязался к «похищенной».

, — Не надо, заеду сама.

— Может быть, что-нибудь нужно? Как-то помочь? Или деньги?

— Нет, спасибо.

— Почему?

Элеонора медленно подошла к окну и, не оборачиваясь, проговорила:

— Не люблю трусливых мужиков, извини, тут ничего не поделаешь.

Она не обернулась и когда щелкнул дверной замок. «И Харт, и Джоунс. Все. Точка. Разбитое корыто». Потом раздумчиво направилась к двери, распахнула ее и остановила гулкие шаги на лестнице сухим приказом:

— Дэвид, поднимись!

«Нужно вернуть ему веру», — подумала Элеонора и, оставив дверь открытой, отошла опять к окну.

ЭПИЛОГ

На Внуковском аэродроме шумно. Самолеты садятся и взлетают. Шумно и в зале прибытия. Минут через двадцать после посадки Лихов вылавливает чемоданы с кольцеобразного бесконечного конвейера.

Они берут машину и едут в Москву. Август, а, будто осень, по обе стороны дороги стоят деревья в желтых листьях, кое-где на обочинах уже жгут костры и пахнет гарью уходящего лета.

— Жара все спалила, — недружелюбно бросает шофер.

Машина приближается к развилке, остается справа гостиница «Салют».

— Поедем ко мне?

Наташа кивает. Таксист хмуро уточняет маршрут, которым добраться быстрее всего.

— Можно полистать газету? — Андрей смотрит на впалую щеку неприветливого человека за рулем.

Водитель, не отрывая взгляда от дороги, протягивает свернутую в трубку газету, до того приткнувшуюся на горбе карданного вала между сиденьями.

Шуршат газетные страницы. Лихов наклоняется к Наташе показывает на небольшое сообщение, заверстанное на полосе так, что не заметить его пара пустяков, негромко читает:

«Ни на шаг не продвинулось следствие по делу взрыва железнодорожного вокзала 2 августа 1980 года в Болонье. Более того, следственные органы неожиданно пошли на попятную, приняв решение «за недостаточностью улик» выпустить на свободу террориста Роберто Фурлотти. До недавнего времени он считался главным действующим лицом преступления, унесшего восемьдесят ^пять жизней. Теперь все нужно начинать с нуля».

Машина останавливается у подъезда с некрашеной деревянной дверью. Лихов роется в бумажнике, водитель резким движением сбрасывает счетчик.

Лифт, поскрипывая, поднимается на четвертый этаж. В квартире все покрыто пылью. Наташа растерянно останавливается на пороге, Лихов легонько подталкивает ее.

До позднего вечера они говорят. О чем угодно и ни о чем. В половине двенадцатого она роняет:

— Я пойду.

— Оставайся.

— До завтра? — невольно вырывается у нее.

— Оставайся, пока не надоест. Хочешь навсегда?..

Его пугает что-то в ее вскинутых глазах, и он продолжает сбивчиво:

— Позовем друзей. Я давно их не собирал. Давно мы не устраивали тризны по жертвам Нагасаки — девятого мой день рождения…

Но Наташа, очевидно, услышала только первые слова. Иначе трудно объяснить, почему она шепчет:

— Как я люблю смелых мужиков. — Ее губы еле заметно шевелятся.

А может быть, ему кажется — открыто окно и просто ветер сорвал горсть сухих, умерших листьев и развеял по влажному асфальту. Он улыбается.

Она начинает плакать и плачет все сильнее, истово, как голосили в старых деревнях. Она плачет по тем, на чьи головы высыпались разноцветные листовки со словами «Час пробил»; она плачет по тем, кто пришел на вокзал в Болонье и так никуда и не уехал; она плачет о нем, появившемся на свет в страшный для Нагасаки час; она плачет потому, что ей повезло больше, чем многим в их единственной и до обидного короткой жизни.

Ее душат слезы прощанья с ушедшими навсегда, слезы радости и надежды на хрупкое человеческое счастье, слезы, искупающие все зло земное…

Москва,

2 августа 1980— 9 августа 1981

Заметки

[

←1

]

Статья «4-Ф» в годы войны — не годен к строевой службе.

[

←2

]

Ничего подозрительного найдено не было (лат).

[

←3

]

Нет ничего приятнее бесстыдной книги.