Божья кара - Виктор Пронин

– Что же вчера не заглянул? – спросил Воеводин, устанавливая на стол две запотевшие бутылки с пивом.

– Силы кончились.

– Да, судя по оперативным данным, ты вчера славно поработал?

– Выжил, – откликнулся Андрей. – Только что к Леше заглянул в «Ветерок»...

– Знаю, – усмехнулся Воеводин. – Мне сверху видно все. – Он махнул рукой в сторону полупрозрачного кустарника, из-за которого слышался гул улицы. Тыльной стороной ножа сковырнув пробки с бутылок, хозяин поставил на стол две пивные кружки из толстого стекла.

– Пиво, между прочим, чешское. Не только название, но и само пиво. Ребята иногда балуют меня по старой памяти.

– В порту ребята служат? – Андрей взял кружку, глухо ткнулся ею в кружку Воеводина, сделал несколько глотков.

– Служат, – кивнул Воеводин. – Как могут.

– Судя по пиву, могут. Серега... Ребята сказали, что обо всей этой истории ты знаешь больше...

– Светку видел?

– Зачем спрашивать... Оперативные сводки ты получаешь, наверно, каждый час?

– Каждые полчаса. Убивца не выдала?

– Нет... Ждет для него кары господней.

– Твоя кара и будет господней. Знаешь анекдот?.. Наводнение, мужик забрался на крышу, ухватился за трубу, вокруг вода подступает... А он молится – Господи, спаси. Проплывает мимо бревно – мужик его оттолкнул. Подплывает лодка, говорят – садись. Нет, отвечает мужик, я только на Бога надеюсь. Подлетает вертолет – садись. Нет, упорствует мужик, я уж подожду божьей помощи. Ну что? Утонул. Предстал перед Богом и корит того – что же, дескать, не выручил... Я и службы в церкви отстаивал, и посты соблюдал, и исповедовался, и причащался... Ну ты даешь, мужик, говорит Господь. Я к тебе бревно подтолкнул, лодку направил, вертолет выслал... А ты?

– Хороший анекдот. – Андрей опять пригубил пиво.

– Вот так и твоя Светка... Я ей говорю – намекни, кто это сделал. Мне доказательства не нужны. Покажи пальчиком. Взглядом! Нет, отвечает, жду божьей кары. Ты, Андрей, не обижайся, но тронулась умом твоя Светка.

– Похоже на то...

– По ножу ходит. Поставь себя на место этого маньяка... Пока она жива, ему не будет спокойной жизни. Убирать ему надо твою Светку. Согласен?

– Я ей вчера замки поменял.

– Знаю. Но я вот что тебе скажу... Меня бы эти замки не остановили. Судя по тому, что он с девочкой проделал... Его тоже не остановят эти твои запоры. Одно слово – маньяк. Не наш он, не местный. Если бы он был коктебельский, давно бы засветился.

– Но чужаки тоже на виду?

– Да не так, чтобы очень... Люди разбогатели, дома строят, строители понаехали разные... Сегодня Коктебель – это совсем не то, что было хотя бы пять лет назад... Ты же ведь не каждый год здесь бываешь.

– Не кати на меня бочку, Сергей... Когда могу, бываю... Никого не кинул, ни от кого не отрекся.

– Не все так думают, Андрюша.

– А если я тебе скажу, что не я, а Света меня кинула?

– Не поверю, – твердо сказал Воеводин. – Баба не может кинуть мужика, если он сам того не захочет. Если она тебя кинула, значит, ты этого хотел. Могу сказать иначе – ты не возражал. Подожди, не перебивай. – Сергей выставил вперед крупную, жаркую ладонь. – Я знаю коктебельских девочек. Еще по прежней своей работе. У них есть недостатки, они легкомысленны и жизнелюбивы... Видишь, какие щадящие слова я подбираю, чтобы не зацепить тебя ненароком... Ты все знаешь о Свете?

– Как я могу все знать... Она сама не знает о себе все.

– Хорошие слова. Но это только слова. Она ведь сидела некоторое время... В наших казематах.

– Некоторое время – это сколько?

– Год. Ее попросту выкупили добрые люди. И я принимал в этом участие. Переписали некоторые протоколы, заменили свидетелей... Поговорили, плотно так поговорили со слишком уж принципиальными очевидцами... В общем, вытащили девочку. За отсутствием состава преступления.

– А по какой статье она проходила?

– Разбой.

– Ни фига себе! – вырвалось у Андрея.

– Это статья звучит страшновато... А можно все подать как глупые шалости...

– Но с оружием?

– Оружие было, как мне помнится, но не в ее руках.

– А что было в ее руках?

– Если сказать красиво... Судьбы людские были в ее руках. Она ведь красивая девочка даже по нашим, коктебельским понятиям... А уж мы тут так избалованы... Ей и сейчас достаточно чуть шевельнуть мизинцем, сделать такое маленькое, почти неуловимое движение пальчиком...

– И что произойдет?

– Завтра утром этого маньяка будут находить по частям в самых неожиданных местах. Ты мне вот что скажи, Андрей... Только ты можешь мне ответить на этот вопрос...

– Кажется, я догадываюсь, о чем идет речь.

– Не надо догадываться. Я спрашиваю в лоб, как говорится... Леночка – твоя дочь?

– Не знаю. Я спрашивал у Светы... У нее тоже нет твердого ответа. Колеблется.

– Тогда я тебе дам твердый ответ. Это твоя дочь. И перестань терзать этим вопросом Свету. Она не колеблется, она знает точно. Но бережет тебя, дурака. Щадит. Я слова подбираю помягче, она делает то же самое. Не буду говорить о том, что Лена была на тебя похожа, об этом тебе скажет каждый, кто знал ее... Про ушки-конопушки знает каждая бабка на нашем рынке... Я скажу о другом. Света ведь не избавилась от ребенка. Она родила. Если бы она не знала, от кого дите... Она бы избавилась от него, не задумываясь. У вас все пошло всерьез. Сказал ты ей какие-то слова, в которые она поверила, сказал... И она поверила.

– Когда я позвонил ей весной... Она меня послала.

– И правильно сделала. Это была проверка. Она дала тебе шанс слинять. И ты этим шансом воспользовался. Слинял. С чувством правоты и легкой обиды. Света великодушно взяла вину на себя. Освободила тебя от тяжких раздумий, колебаний, решений.

Воеводин помолчал, подвигал по столу опустевшие кружки, потом сходил к холодильнику и принес еще две бутылки. Не торопясь, откупорил.

– Ты на меня не обижайся, мы говорим, понимая друг друга...

– Да нет, все нормально, Сергей. Наверно, все, что ты сказал... Ты имел право сказать. Но я ведь не знал всех подробностей, не знал о ребенке... И потом, чего дурака валять... Меня послали – я пошел. Да, я мог прыгнуть в самолет и через три часа быть здесь.

– Ну и прилетел бы... – усмехнулся Воеводин. – Другая жизнь была бы и у тебя, и у Светы.

– Это сейчас все выглядит иначе... На фоне смерти. На фоне смерти все меняется. Я жив, значит, виноват. И любые слова, любой телефонный звоночек, самый невинный поступок вдруг наливается тяжестью, значением, а то и подлостью... На фоне смерти.