Приятель покойника - Андрей Курков

Наступил первый ноябрьский вторник.

- Поболели и хватит! - сказала после завтрака Лена.

Она оделась, собрала свои вещи в маленький кожаный рюкзачок и, бросив на ходу: "Скоро позвоню!", вышла из квартиры. На лестничной клетке она обернулась, улыбнулась и чмокнула тонкими губками то небольшое расстояние, разделявшее нас.

Я опять остался один. Простуда прошла, Лена уехала.

Начиналась зима.

Уже пару раз выпадал первый пробный снег. Выпадал и таял.

А я смотрел в окно и чувствовал, что выпал из времени. Надо было догнать это время. Но как?

Самый простой способ оказался для меня и самым приемлемым: я пошел в читальный зал ЖЭКовской библиотеки и, сидя рядом с любознательным пенсионером принялся листать подшивки газет за последние пару недель. На последней странице "Вечернего Киева" мне бросилось в глаза укутанное в черную рамку соболезнование бывшему главному инженеру завода имени Артема Шустенко Николаю Григорьевичу в связи с трагической гибелью его сына Константина. Я нашел "Киевские ведомости" за это же число и там уже прочитал гораздо больше об известном мне событии. Было указано и место, и предпологаемое орудие убийства. Только версия, выдвинутая газетой, была далека от реальной. Судя по всему милиция тоже считала, что Костю убили в наказание отцу, который, как выяснилось из этого же репортажа, был не просто бывшим главным инженером, а действующим директором НБН Независимой Биржи Недвижимости. До этого кто-то пытался взорвать его машину, два раза поджигали двери квартиры. Цепочка выстраивалась сама по себе. Аккуратно, словно кирпичики, события накладывались друг на друга и сверху, последним и завершающим кирпичем этой зловещей "кладки" ложилось убийство.

Прочитал я криминальную хронику Киева и за другие дни - все то же самое: убийства, взрывы, разборки. Обычная ежедневная жизнь большого города.

Теперь я точно знал - в Киеве за время моей болезни ничего особенного не произошло. Только погода вносила разнообразие - снова пошел снег.

Я вспомнил о том, как я не собирался дожить до этой зимы, до первого снега. Это вызвало у меня грустную улыбку.

Дожил ведь! Только можно было бы дожить проще, без этой диковатой истории, которая так плохо, но при этом еще и так хорошо для меня, кончилась.

В знак своей живучести я решил поехать в кафе на Братскую.

Там было безлюдно. Только сидела в углу уже виденная здесь однажды смешноватая девченка в черной кожаной кепке и в той же коротковатой серосиней китайской курточке. Между ее стулом и стенкой стояла большая папка.

- Художница! - подумал я.

Подошел.

- Извините, "Кеглевича" не желаете?

Она с любопытством подняла на меня взгляд.

- Желаю, - сказала. - И шоколадку, если можно.

Я взял ей и то, и другое. И себе взял еще сто грамм. Подсел к ней для разговора, но разговора не получилось. Она довольно быстро выпила водку, а шоколадку спрятала в карман и стала собираться.

- Мне ехать далеко, я на Борщаговке живу, - объяснила она свою поспешность.

Правда, я успел узнать ее имя - Аня. Она была дипломницей худинститута. Когда-то мне говорили, что в этот институт нормальных не берут. Теперь я был готов с этим согласиться. Только с одним небольшим дополнением - ненормальные люди всегда интересней нормальных. С ними не бывает скучно, с ними может быть опасно, но не скучно.

"Кофейница" стала меня выпроваживать в половину седьмого.

- Что я, из-за одного тебя буду здесь сидеть?! - она развела руками.

Я согласился с ее доводом и вышел.

На улице шел снег.