Критика криминального разума - Майкл Грегорио

Ульрих Тотц ответил только после паузы, после которой на устах его появилась улыбка, а слова потекли подобно теплому молоку с медом.

— Верно, сударь, так оно и было. Я уже рассказал в полиции все, что знаю. Под присягой. Да он и немного здесь пробыл. Ничего прибавить к тому, что я там говорил, не могу, сударь. А теперь мне можно идти? Внизу сейчас много дел.

Я кивнул, и он вышел, тихо закрывая собой дверь. Втянули ли меня в какой-то жуткий лабиринт, или это просто случайное совпадение, что я попал в ту же гостиницу, где первая жертва убийцы провела последние часы жизни? Я решил при возможности отыскать показания, которые Ульрих Тотц дал в полиции. Становилось ясно, что на самом деле сведений относительно совершенных убийств гораздо больше, чем можно было заключить на основании представленных Кохом бумаг.

Внизу сержант Кох сидел у камина, и два больших бокала с ромом стояли рядом с ним на маленьком столике. Постоялый двор теперь был значительно более оживленным. В центре всеобщего внимания находились две женщины в широких красных юбках и блузках с глубоким вырезом. Исключение составлял, пожалуй, только русский офицер в экстравагантной форме, заснувший за столом, запрокинув голову и прислонившись к стене. Бокал грога рядом с ним опрокинулся, и его содержимое капало на пол.

— Кох, — произнес я, похлопав сержанта по плечу.

Сержант вскочил и взгромоздил свою треуголку на голову, так, словно я застал его обнаженным, и теперь с ее помощью он попытался прикрыть наготу.

— Экипаж…

— Здесь был убит Ян Коннен. Вы знали об этом?

Кох ответил не сразу, и у меня уже вновь начали возникать подозрения, не увиливает ли он.

— Впервые слышу, сударь. Уверяю вас!

— В самом деле? — с сомнением в голосе произнес я. — Странно. Весь город наверняка знает, а вы не знаете.

Кох сделал глубокий вдох и только потом ответил:

— Я же говорил вам, сударь, подробности совершившегося хранились в глубочайшей тайне. Я знал, конечно, что упомянутый вами человек был убит где-то рядом с морем, но не в этой же гостинице.

— Неподалеку от гостиницы, — поправил я его. — Возможно, вы ничего и не знали, но тот, кто решил поселить меня здесь, вне всякого сомнения, все прекрасно знал, сержант.

Несколько мгновений мы стояли лицом к лицу, глядя друг на друга в полном молчании, и я ощутил, что между нами вновь проскользнул холодок недоверия. Я показал ему конверт, который держал в руке.

— Вот письмо, о котором я говорил вам. Оно предназначено для одного человека, живущего в Кенигсберге. Его зовут Раннгольд Яхманн.

Если Кох когда-то и слышал это имя, то не подал виду.

— Я передам его адресату сразу же после посещения нами Крепости, — пообещал он с почтительным кивком. — Завезу по пути домой.

Такое благородство представило Коха совершенно в новом свете. И я внезапно понял, что целый день только тем и занимался, что обвинял его в заговоре, который сам себе не мог объяснить. То, что казалось попыткой манипулировать мною и строить всяческие препятствия, на самом деле могло быть лишь проявлением чрезмерного усердия в исполнении крайне обременительных обязанностей.

— Не стоит, — махнул я рукой, немного смягчившись. — Отнесете завтра утром. Дом герра Яхманна находится на Клопштрассе.

— Вам что-нибудь еще нужно, сударь?

— Транспорт, Кох. Луна уже, по-видимому, в собственном доме,[5]как вы думаете? — добавил я шутливо, стараясь разрядить обстановку.

Едва заметный намек на улыбку появился на губах сержанта, когда мы проследовали к двери.

— Думаю, что да, сударь. Пора.

У причала снег лежал сугробами на грубом булыжнике мостовой, почти полностью устилая землю, но метель прекратилась. Правда, порывы с моря сделались еще сильнее. Ветер злобно свистел, обжигая лицо, заставляя зубы стучать от холода, а дух бунтовать против разбушевавшейся природы.

— Да сохранит нас Господь! — пробормотал Кох, залезая следом за мной в экипаж.

Он приказал кучеру трогать, и я вспомнил бокалы с горячим пуншем, которые мы оставили на столе нетронутыми.

Нынешней ночью мы оба пожалеем об этом упущении.