Опасное знание - Боб Альман

На лестнице, ведущей к южному крылу, возле двери стоял Юхан-Якуб Рамселиус и курил сигарету. Его черная каракулевая шапка была надвинута на самые уши. Рамселиус разъяснял что-то весьма величественно Эрику Берггрену, а тот время от времени вставлял реплики, причем держался одновременно и фамильярно и почтительно. Речь шла об академическом курсе, который читал Манфред Лундберг.

— Привет, старый дружище! — закричал Рамселиус, увидев меня. — А я как раз объясняю Эрику, что, вероятнее всего, ему отдадут прецептуру Манфреда.

— Распустите слух, что вы прочите на это место Германа, и Бринкман тут же поправится и начнет сам читать все курсы по гражданскому праву.

Рамселиус фыркнул.

— Недурная идея, — сказал он. — Но Эрик раньше стал доцентом, чем Герман. Впрочем, надо еще подумать… — Он замолчал и лукаво посмотрел на Эрика. — Надо еще подумать, — продолжал он, — может быть, Герман более многообещающий исследователь, чем Эрик.

Эрик Берггрен опустил глаза. Он вынул из кармана трубку и попытался зажечь ее.

— Ты бы сначала набил ее, — спокойно подсказал Рамселиус.

С давних пор Рамселиус любил поиграть с людьми в кошки-мышки. Причем сам Юхан-Якуб всегда был кошкой. Нередко эта игра принимала довольно острый характер, но у Рамселиуса никогда не было злого умысла. Юхану-Якубу просто доставляло удовольствие посмотреть, как очередная жертва реагирует на его шутки. Правда, он был довольно твердокож и не всегда отдавал себе отчет в том, что кошачьи когти могут причинять боль и даже ранить.

Я не стал ждать, чем кончится его эксперимент с Эриком, и вошел в подъезд.

В вестибюле я снял пальто и шляпу и повесил на вешалку, стоявшую у стены напротив лестницы. По этой лестнице, которая вела в «Альму», вверх и вниз сновали полицейские. Почти все они были в штатском. Харальд пока не появлялся. Перед зеркалом стояла Мэрта Хофстедтер и наводила красоту. Наши взгляды встретились в зеркале. Она улыбнулась и повернулась ко мне.

— Кажется, полиция приглашает нас сегодня на чай, — сказала она.

— Что-то я в этом сомневаюсь, — ответил я.

— Но должны же нас как-то вознаградить за то, что мы сюда пришли?

— Вознаграждением тебе будет то, что ты поможешь разоблачить убийцу. Кроме того, подобные инциденты вносят хоть какое-то разнообразие в наши серые и унылые будни.

— Да ты настоящий садист, если считаешь это вознаграждением. И ведь, как оказалось, он никого не убил.

— Кто «он»? — спросил я.

Мэрта рассмеялась, ее глаза заблестели.

— Надеюсь, ты не думаешь, что это я? — спросила она.

— Нет, у меня и в мыслях ничего подобного не было. Но он пытался убить.

— Если провидение не допустило убийства и Манфред умер естественной смертью, разве это не указание свыше, что нужно как можно скорее предать этот случай забвению? Кто это сказал: не судите да не судимы будете? Не мешало бы вам, юристам, стать немножко милосерднее.

— Рассуждения о милосердии лучше оставим для богословов, — ответил я. — На одном милосердии далеко не уедешь. Кстати, у тебя страшно примитивный взгляд на ту роль, которую играет наказание. Наказание — это вовсе не месть со стороны общества, сводящего счеты с преступником. Подумай о том, что убийца может быть опасен и для других.

— В это я абсолютно не верю, — сказала она весело. — Большинство убийств — это первое и последнее убийство в жизни данного преступника. И даже если убийцу не посадят за решетку, он никогда больше никого не убьет.

Ее глаза искрились смехом. Может быть, она просто потешалась надо мной? На всякий случай я решил сделать вид, что принимаю ее слова всерьез.

— Ты рассуждаешь так, словно не существует уголовного кодекса, — сказал я. — Неужели ты не понимаешь, что убийца может совершать все новые и новые убийства по той простой причине, что боится разоблачения?

Но Мэрта уже не слушала меня, она вела безмолвный разговор глазами с кем-то за моей спиной. Я невольно оглянулся. В дверях, ведущих в канцелярию факультета, стоял Хильдинг Улин. Вид у него был рассерженный. Он резко повернулся и вошел в канцелярию. Мне так и не удалось возобновить нашу прерванную дискуссию. Из подъезда через весь вестибюль к нам весьма целеустремленно направлялся Герман Хофстедтер. Он коротко кивнул мне, без всякой, впрочем, враждебности, снял пальто и галоши, а затем повернулся к жене.

— Мэрта, мне надо с тобой поговорить, — начал он.

Намек был ясен. Отвернувшись, я оставил супругов Хофстедтер наедине.

Докурив сигарету, Рамселиус шумно вошел в вестибюль. Эрик Берггрен слегка придержал перед ним дверь. Они сбросили верхнюю одежду. Как только Рамселиус снял свою каракулевую шапку, его седые космы тут же полезли в разные стороны. Но Юхан-Якуб даже не пытался пригладить их. Университетские часы пробили сначала четыре четверти, а затем ударили шесть раз. На лестнице появился Харальд: он только что поднялся из «Альмы».

— Все пришли? — спросил он.

— Улин в канцелярии, — ответил я. — Все остальные здесь, кроме Петерсона, если я не ошибаюсь.

— Уже шесть часов, — сказал Харальд раздраженно. — Мы не можем начать без него.

Мы ждали пять минут. Из канцелярии вышел Улин и присоединился к нам. Харальд послал одного из полицейских позвонить к Ёсте Петерсону домой. Скоро полицейский вернулся и доложил, что у Ёсты никто не отвечает.

Тогда Харальд изменил свое первоначальное решение.

— Мы начнем, — заявил он. — А комиссар Бюгден проинструктирует прецептора Петерсона, когда тот изволит явиться.

— Быть может, Ёста решил, что начало в четверть седьмого? — предположила Мэрта Хофстедтер.

Судя по лицу Харальда, он явно не учел такой возможности.

— Во всем городе, кроме этого старого университета, шесть часов вечера означает шесть часов вечера. А здесь шесть часов означает, видите ли, четверть седьмого. Идиотизм!

Рамселиус улыбнулся широко и спокойно.

Мы спустились по лестнице, повернули направо и пошли в кафе. Это было довольно большое помещение с побеленными стенами. Благодаря сводчатому потолку и подпирающим его колоннам кафе казалось разделенным на три залы. В средней зале находился буфет. У противоположной стены две перегородки образовали нечто вроде алькова. Здесь стоял овальный стол, за которым мы и сидели во вторник. Между столом и буфетом возле колонн стояло еще два небольших квадратных столика. Однако Харальд привел нас не в среднюю залу, а усадил за круглым столом в углу в крайней зале. Здесь он сообщил нам, по какой причине нас сюда вызвали: смерть Манфреда, покушение на убийство, а также разъяснил цель следственного эксперимента. Ничего нового, впрочем, он нам не сказал. Рамселиус откинулся на спинку стула и, сложив руки на животе, закрыл глаза. Харальд заметил это и слегка закусил губы. Он не