Кроваво-красные бисквиты - Лев Брусилов

– Вы о нем слышали? – Кондитер поднял голову и с искренним удивлением посмотрел на полковника.

– Да. Правда, не сразу сообразил, о чем это вы. У нас это средство называется, конечно, не так изысканно, как у вас, и применяют его в основном на конюшнях…

– На конюшнях? – еще более удивился Джотто.

– Это средство, по крайней мере о котором я слышал, используется для лошадей и называется оно конским возбудителем.

Кондитер ничего не сказал, но по гримасе, исказившей его лицо, было понятно, что он думает. Начальник сыскной тем временем продолжал:

– Господин Джотто, как так получилось, что в Татаяре, после отравления Скворчанского, ходят упорные слухи, будто бы у вас есть какой-то страшный яд? Откуда они взялись? Я допускаю, что это могут быть проделки прочих кондитеров, Кислицына, например. Но после того, как вы мне рассказали об афродизиаке, я понял, что это не выдумка кондитеров, скорее ошибка. Они одно приняли за другое, но откуда они узнали?

– Это я виноват, – итальянец снова уронил голову, – я хвастался одному человеку, что у меня есть яд, которым пользовалось семейство Борджиа.

– И при этом показывали склянку с возбуждающим снадобьем? – догадался Фома Фомич.

– Да.

– Но зачем, зачем вам понадобилось хвастаться… – Начальник сыскной вдруг замолчал и, чуть сощурившись, подался немного вперед. – Это была женщина, и вы хотели произвести на нее впечатление?

– Да, – мотнул опущенной головой кондитер.

Начальник сыскной не стал торопить события и не поинтересовался, а кто, собственно, эта женщина. Он завел разговор о другом.

– Где хранилась склянка со снадобьем, будем называть его так?

– В моем кабинете в запирающемся шкафу. Он был заперт.

– Ключ… У кого находится ключ от шкафа?

– У меня… только у меня.

– Как часто вы открываете этот шкаф? Один раз в день, один раз в неделю, один раз в месяц?

– Пожалуй, один или два раза в месяц.

– Почему так редко, что вы, кроме склянки со снадобьем, храните в нем?

– Да, в общем, всякие ненужности…

– Ненужности?

– Ну, это только на первый взгляд ненужности, а попробуйте избавиться от них, и они сразу же вам понадобятся…

– Хорошо. Когда вы обнаружили, что склянка пропала? Она ведь пропала, так?

– Я обнаружил пропажу сразу же после отравления Скворчанского.

– Так-так-так… – Начальник сыскной поднялся с диванчика, медленно обошел сидящего на стуле Джотто, после чего сел на свое место за столом. – Вы случайно обнаружили это, или проверить вас сподвигло именно известие об отравлении городского головы?

– Известие об отравлении.

– Но почему? Если верить вам, и в пропавшей склянке был именно афродизиак, то… – начальник сыскной запнулся и, блеснув глазами, высказал предположение: – А может быть, вы мне сказали неправду, и там был яд?

– Нет-нет, там было то, о чем я сказал.

– Тогда не понимаю вашего беспокойства, – фон Шпинне развел руками, – ведь не могли же, в самом деле, вашим снадобьем отравить Скворчанского?

– Тут дело в дозировках.

– Поясните.

– Дело в том, что и в афродизиаке, и в яде кантарелла используются одни и те же ингредиенты, а именно шпанская мушка.

– Кто та женщина, перед которой вы хвастались, что у вас якобы имеется яд? Назовите ее имя!

– Я порядочный человек и не могу этого сделать! – возмущенно воскликнул итальянец. Правда, это возмущение выглядело несколько театрально, и было понятно, что если спросить еще несколько раз и более настойчиво, то Джотто, несмотря на свою порядочность, скорее всего, назовет имя этой таинственной женщины. Однако начальник сыскной решил поступить иначе. Он не стал давить на кондитера.

– Снова понимаю вас и ценю, что в мире еще остались порядочные люди, поэтому я прерываю допрос и продолжу его завтра утром. – Фома Фомич нажал латунную кнопку электрического звонка.

– Но… – заерзал на стуле Джотто.

Однако начальник сыскной оборвал его:

– Ничего не хочу слышать, эту ночь вам придется провести у нас в гостях. Сожалею, но другого выхода у меня нет.

По звонку явился дежурный.

– Этого в камеру! – распорядился фон Шпинне.

– Господин полковник… – Кондитер уже не ерзал, он вертелся на стуле и делал жалостливое лицо.

– Слушать ничего не хочу. Да и вы тоже посидите, подумайте, соберитесь с мыслями. Может быть, до вас в конце концов дойдет, что вам сейчас выгоднее всего говорить правду и ничего, кроме правды. А пока отдыхайте. Все! – Начальник сыскной сделал отмашку рукой, показывая дежурному, чтобы он увел Джотто.

После того как кондитера увели, в кабинет тихо вошел Кочкин.

– Нет-нет, Меркуша, не садись. У тебя полно дел!

– Что за дела?

– Мне нужен этот мальчик, как его там, Марко. И нужен немедленно!

– Уже поздно… – начал Кочкин.

Однако начальник сыскной на дал ему договорить.

– Какие, к черту, поздно или рано, когда речь идет об убийстве! Он мне нужен немедленно, понимаешь, немедленно! Судя по тому, что мне сказал кондитер, этот мальчик… ему что-то известно, может быть, он знает отравителя!

Не говоря больше ни слова, Кочкин умчался выполнять поручение фон Шпинне.



Глава 8

Самоубийство

Кочкина не было долго. Фома Фомич уже начал беспокоиться, поглядывая с тревогой на темнеющее за окнами небо. Чтобы добраться до кондитерской, чиновнику особых поручений нужно не более четверти часа: десять минут в самой кондитерской и четверть часа на обратную дорогу. Получается, плюс-минус сорок минут. А со времени его ухода прошло полтора часа. Начальник сыскной хотел уже сам отправиться на Почтовую. Рука потянулась к латунной кнопке электрического звонка, но тут послышались быстро приближающиеся к кабинету шаги. Меркурий едва переступил порог, а Фома Фомич, глядя на его сосредоточенное лицо, понял: случилось что-то из ряда вон выходящее.

– Что? – почти прокричал фон Шпинне.

– Посыльный Марко мертв!

– Как это случилось?

– Он отравился.

– Что значит отравился?

– Похоже на самоубийство…

– На самоубийство?! Ты думаешь, что говоришь? Какое самоубийство может совершить десятилетний, или сколько ему там, ребенок?

– Да я тоже в это самоубийство не верю. Уж больно там все белыми нитками шито. Но Алтуфьев склоняется к тому, да что там склоняется, – возмущенно воскликнул Кочкин, – он просто уверен, что это самоубийство!

– Алтуфьев, – мрачно проговорил начальник сыскной. – Ну что ж, не будем его в этом разубеждать. Я даже знаю его дальнейшие действия. А кстати, Марко не оставил после себя какой-нибудь записки, проливающей свет на то, зачем он это сделал?

– В том-то и дело, что оставил…

– Какой предусмотрительный мальчик. И что же он в ней пишет?

– Просит прощения, что отравил Скворчанского,