Дурная кровь - Роберт Гэлбрейт

К облегчению Робин, трое гостей ушли из дома спозаранку, чтобы провести этот день в Лондоне. Все были подавлены после вчерашнего ужина, который Робин про себя называла «Фатальная вечеря». С трудом бодрясь, она проводила их на прогулку и подсказала, где подешевле перекусить и что посмотреть. Поскольку ей предстояла ночная слежка за Элинор Дин, она отдала Джонатану запасной ключ и нисколько не расстроилась оттого, что, по-видимому, не сумеет вырваться из Стоук-Ньюингтона и попрощаться с этой троицей, намеренной отбыть в Манчестер утренним воскресным поездом.

Не имея желания оставаться наедине с Максом – тот, чего доброго, надумал бы препарировать вчерашнее сборище, – Робин предпочла добровольное заточение у себя в комнате, где работала за компьютером и пыталась заблокировать волны злости на Страйка, а заодно и назойливую слезливость. Как ни старалась она вычислить тех, кто проживал в Иерусалимском проезде сорок лет назад, когда исчезла Марго, мысли упорно возвращали ее к деловому партнеру.

Нисколько не удивленная его молчанием, Робин говорила себе, что сама лучше сдохнет, чем сделает первый шаг. Посмотрев, как он блюет в кювет, она не взяла бы назад ни одного из тех слов, которые бросила ему в лицо; ей надоело, что Страйк во многих отношениях считает ее пустым местом.

Но день близился к вечеру, за окном по-прежнему лил дождь, и у нее, если и напившейся вчера вечером, то совсем не так, как Страйк, усиливалась тупая головная боль, которая смешивалась со злостью и с обидой при любом воспоминании о вчерашнем ужине и о скандале, устроенном ею Страйку посреди улицы. Ей почти хотелось заплакать, но этому мешало какое-то стеснение в груди. Всякий раз при воспоминании о том, как Страйк наседал на ее гостей, у нее в груди закипал гнев, но потом она невольно прокрутила в голове доводы Кортни и Кайла. Безусловно, ни одному из студентов не доводилось сталкиваться с такой мерзостью, как ей, – не только в тот раз, под темной лестницей общежития, но и за время совместной работы со Страйком: она видела избитых женщин, изнасилованных девушек, мертвые тела. Эти ребята не хотели слушать рассказы Страйка: зачем? Ведь куда удобнее верить, что стоит только изменить язык – и мир изменится сам. Но от этого Робин не потеплела к своему деловому партнеру: наоборот, ей уже было противно, что она хоть в чем-то с ним соглашалась. Он искал, с кем бы сцепиться, а расплачиваться пришлось ей.

Усилием воли она заставляла себя продолжать работу, потому что работа оставалась единственной константой и надеждой на спасение. К восьми часам вечера Робин удостоверилась, насколько позволяли интернет-ресурсы, что никто из обитателей Иерусалимского проезда не завис там на сорок лет. К этому времени у нее уже подвело живот от голода, но она опасалась, что, поднявшись в кухню, неизбежно столкнется с Максом и примет на себя его укоры в адрес Страйка.

Разумеется, перед телевизором сидел Макс с Вольфгангом на коленях. Увидев ее, он сразу отключил звук новостей, и у Робин упало сердце.