Ассасины - Томас Гиффорд

Я стоял в самом конце узкой грязной дороги, слушал, как где-то вдалеке лают собаки, смотрел на луну, время от времени выныривающую из-под облаков. Я припарковал взятый напрокат «Ситроен» у обочины, среди грязи и луж, следуя инструкции Данна. Позвонил он мне вскоре после того, как я вернулся в гостиницу.

— Но как, черт побери, я узнаю, что это именно та грязная узкая дорога? — Я изо всех сил старался сдерживаться.

Слишком уж много пришлось пережить за последние пару часов.

— Вы в порядке? Что-то голос у вас какой-то нервный...

— Позже все расскажу. Вы не поверите.

— Ладно. И все же успокойтесь и слушайте меня. Сестра Элизабет с вами?

— Не совсем. Итак, объясните еще раз, какая именно грязная дорога?

— Остановите машину, — сказал он, — потом выйдите и прислушайтесь. И услышите лай собак. Если не услышите, значит, не туда приехали. И не забудьте надеть высокие резиновые сапоги, мой друг.

И вот наконец я услышал лай собак и обернулся к чудной маленькой машинке, где тихо сидела Элизабет и смотрела на сгущающийся над полями туман. С того момента, как я увидел ее в холле гостиницы, говорили мы мало. Я понимал, что должен извиниться перед ней, и не мог себя заставить. Я знал, что был прав, когда говорил все эти резкие слова о Церкви и ее приоритетах, о том, как все это ранит меня. И в то же время никак не хотел признавать того факта, что Элизабет не только монахиня, но и живой человек, который доверился мне, раскрыл мне всю свою душу.

Мне страшно хотелось рассказать ей о том, что произошло со мной в городе. О Саммерхейсе, о коротышке со страшным шрамом. И о Хорстмане. О том, как он подкрался ко мне, положил руку на плечо...

Хорстман.

Когда я понял, что он исчез, искать его в любом случае было уже поздно. Я выбежал на площадь, в толпе его видно не было. И Саммерхейса с коротышкой — тоже.

Казалось, что все это был только сон. Что все это лишь привиделось мне, но, разумеется, никакой это был не сон. Нет, нет, все это было, происходило со мной по-настоящему. Это была явь, реальность. И Саммерхейса я видел, и Хорстман подкрался ко мне в церкви, и мне страшно хотелось рассказать обо всем этом Элизабет, но я не стал.

Решил сперва разобраться сам в том, что произошло со мной за эти последние два часа.

Я все еще жив.

А ведь мы были с ним в церкви вдвоем.

Никто не мешал ему прикончить меня, но он не стал этого делать. Я все еще жив и никак не могу придумать сколько-нибудь приемлемого объяснения случившемуся. Сцена действия завалена мертвыми телами. Почему среди них нет меня?

Интересно, что бы сказала на это Элизабет? Очень хочется с ней поделиться, но нет, пока еще рано.

Итак, я стоял на узкой дороге, в грязи, и никаких резиновых сапог на мне, разумеется, не было, стоял и всматривался в туманную мглу. Мы находились в тридцати с небольшим километрах от Авиньона, снова начал накрапывать дождь. Ноги вязли в грязи. Но я согласился бы и на больший дискомфорт, лишь бы получить возможность поговорить с Эрихом Кесслером.

Правда, по телефону отец Данн успел сообщить мне немного больше, в том числе упомянул, что Эрих Кесслер предпочитает, чтоб его называли новым именем, Амброз Кальдер. Он, учитывая все обстоятельства, находится в куда лучшей форме, чем предполагал Данн, активен и бодр. На протяжении нескольких последних лет умудрился создать целую сеть своих личных агентов, платит им, снимая деньги со счетов на предъявителя, которыми обзавелся еще в дни работы на ЦРУ. И рассылает этих самых агентов в самые потаенные и взрывоопасные уголки Европы. Убежден, что бывшие его наниматели и преследователи, а также потенциальные враги знают, что он что-то затевает. Правда, не знают, что именно, это-то их и пугает, а потому сидят пока тихо, затаившись в своих норах. Время от времени ему наносят визиты тайные эмиссары — из Лэнгли или Ватикана, к примеру — и ведут с ним предупредительные разговоры. На тему того, чтобы не высовывался, иначе будет хуже. Но он, да и они тоже, прекрасно понимает, что он в полной безопасности. Читают ему лекции, консультируются с ним, и сам факт его существования держится в строжайшей тайне, а в основе его безопасности лежит мнение, что он слишком опасен, чтобы его устранять. Даже из могилы Амброз Кальдер способен нанести смертоносный ответный удар. Интересно, подумал тут я, права ли была Элизабет в своей догадке, что Кальдер — это не кто иной как Архигерцог?

Никто точно не знал, что хранит этот человек в депозитарных ячейках цюрихского банка, никто не хотел идти на такой риск: убивать его, чтобы выяснить это. А потому Эрих Кесслер, он же Амброз Кальдер, считался самым защищенным на планете человеком. Он должен был умереть естественной смертью, в своей постели, с любимой собакой у ног и остальными псами, завывающими от тоски на луну; и чтобы обеспечить ему такой конец, несколько крупнейших разведывательных служб мира готовы были из шкуры выпрыгнуть.

Его мог убить только какой-нибудь сумасшедший или ренегат. Так почему тогда он оказался в списке Вэл?

Я вернулся к машине, постучал согнутым пальцем по ветровому стеклу.

— Пошли, — сказал я. — Это то самое место.

* * *

Амброз Кальдер был худеньким господином, руки и шея которого, казалось, были свиты из одних жил. Подбородок топориком, на щеках и висках двухдневная щетина с проседью, брови густые и низко нависают над глазницами. Вообще то было лицо человека, почти все время проводившего на воздухе, в играх и уходе за собаками, а обветренную и туго натянутую на скулах кожу покрывала мелкая сетка красноватых полопавшихся вен. Одна из находившихся в доме собак посматривала на хозяина вопросительно, точно удивлялась, отчего это он не рычит и не лает при появлении незнакомцев. Если бы не лай на улице, временами переходящий в вой, никто бы не догадался, что здесь, в этой глуши, находится дом человека. Кальдер пил сливовицу, жадно, точно воду. Словно старался заглушить какую-то боль.