Водопад - Иэн Рэнкин

– Я вижу, что ты совсем заврался, Холли, дерьмо ты свинячье!

– Я… я не понимаю… – Холли облизнул вмиг пересохшие губы. Что же это такое? Может быть, враги, завистники установили у него в машине следящее устройство и теперь в редакции все известно о его перемещениях?…

– Тони звонил редактору отдела иллюстраций пять минут назад – как раз тогда, когда я зашел к нему по делу. Ну-ка, угадай, откуда звонил твой пропавший фотограф?…

Холли не ответил.

– Что же ты молчишь? Давай, можешь угадывать до трех раз, хотя для умного человека хватило бы и одного. Ты ублюдок, Холли, просто чертов ублюдок!…

– Тони звонил с кладбища? – сказал Холли.

– Это твой окончательный ответ? Может, хочешь позвонить другу? – продолжал издеваться редактор.

Холли почувствовал гнев. Лучшая защита – нападение, разве не так?…

– Послушайте, шеф, – прошипел он. – Буквально на днях я дал вашей газете лучший материал года. Благодаря моей информации вы оставили конкурентов в глубокой заднице… и после этого вы так со мной обращаетесь? Да провалитесь вы пропадом вместе с вашей паршивой газетенкой! Пусть кто-нибудь другой пишет вам статью о похоронах банкирской дочки-я умываю руки. Сомневаюсь только, что у вас найдется человек, который знает всю историю так же хорошо, как я, да не беда – зато сэкономите пару фунтов. За меня не волнуйтесь, я не пропаду – в крайнем случае позвоню конкурентам. Они-то не станут скаредничать и подкинут мне деньжат и на отель, и на прочее… Кстати, хотите знать, почему я до сих пор не на кладбище? Да потому, что меня остановили двое «прекраснейших в Лотиане». После того, как в прессе появилась моя статья о действиях полиции, они меня так просто не отпустят, так что… Если вам нужны доказательства, шеф, могу сообщить номер патрульной машины… А может, лучше передать трубку старшему легавому?…

Холли замолчал, часто дыша в микрофон, чтобы шеф слышал – он буквально задыхается от праведного гнева.

– Единственный раз в жизни, – сказал наконец редактор, – я слышал, как Стив Холли сказал правду, и этот факт столь удивителен, что о нем будет написано на моем могильном камне.

Последовала еще одна продолжительная пауза, затем раздался смешок.

– Похоже, мы разворошили осиное гнездо, Стиви-бой.

Услышав это «мы», Холли понял, что выкрутился.

– Они сопровождают меня уже почти час, – пожаловался он, – и стоит мне на минутку отнять руку от руля, чтобы поковырять в носу…

– Значит, пока мы разговариваем, ты никуда не едешь?…

– Стою, шеф. Стою на обочине, как каждый законопослушный болван, которому вздумалось поболтать по мобильному телефону из машины. Кстати, шеф, при всем моем к вам уважении не могу не отметить, что из-за вас я потерял уже десять минут… Не то чтобы мне не нравились наши с вами маленькие тет-а-теты, но…

Редактор снова усмехнулся.

– Черт побери, нужно же мне иногда выпустить пар, как ты считаешь? Ладно, так и быть: включи счет из отеля в свои накладные расходы – я посмотрю, что можно сделать.

– Хорошо, шеф.

– И давай двигайся дальше, да поживее. О'кей?

– Вас понял. Вылетаю. Вот вам истинный крест… – Холли дал отбой, с облегчением вздохнул и снова вырулил на дорогу.

Ему и вправду пора было спешить.

В поселке Фоллз не было ни церкви, ни кладбища. Ближайшая церковь – маленькая, редко посещаемая, похожая, скорее, на часовню – стояла рядом с шоссе на половине пути между Фоллзом и Козлендом, и Бальфуры остановили свой выбор именно на ней. Похороны были организованы на достойном уровне, но те из друзей Флип, которые приехали проститься с подругой, не могли не подумать, что царящие здесь безлюдье и тишина находятся в разительном несоответствии с ее характером, основными чертами которого всегда были общительность, оптимизм и деятельная энергия. Да и сама Филиппа наверняка хотела бы, чтобы ее похороны прошли в более оживленном месте – например, на одном из городских кладбищ, где днем окрестные жители выгуливают собак или гуляют сами, а по вечерам тусуются мотоциклисты и ищут уединения влюбленные парочки. Здесь, конечно, ничего подобного не было. Ввиду отсутствия шаек мотоциклистов Флип могла бы, наверное, удовлетвориться свисающими с деревьев гирляндами плюща и темного мха, густыми зарослями терновника и высокой травы, но здесь не было и этого. Сельское кладбище при церкви-часовне было маленьким и аккуратным, могилы – старыми и ухоженными. Прямые, посыпанные гравием дорожки, подстриженная травка, высаженные на могилах голубые лобелии – все это выглядело на редкость уныло и скучно… Но по зрелом размышлении друзья Филиппы пришли к выводу, что она мертва и теперь ей все равно. И тогда – быть может, впервые с тех пор, как Флип пропала, – потрясение в них сменилось настоящей скорбью о юной девушке, чья жизнь оборвалась так рано.

Приглашенных было так много, что все они просто не могли поместиться в церкви. Пришлось оставить двери открытыми, чтобы слова заупокойной службы были слышны и снаружи. Утро выдалось прохладным, и газон на лужайке перед церковью сверкал обильной росой. В ветвях деревьев громко щебетали пичужки, потревоженные вторжением столь большого количества людей. Вдоль проселка длинной вереницей выстроились сверкающие «роллс-ройсы», «мерседесы», «ягуары». Возле некоторых из них стояли водители в ливреях и курили, предусмотрительно сняв лайковые перчатки. Доставивший гроб катафалк немного постоял возле церкви и незаметно вернулся обратно в Эдинбург, но автомобильные дверцы продолжали хлопать по мере того, как подъезжали новые и новые гости.

Формально Бальфуры относились к одному из городских приходов, и хотя в церковь они ходили только под Рождество (исключение составляли последние два или три года, когда они вовсе там не появлялись), им не составило труда уговорить священника отслужить панихиду в отдаленной церкви в окрестностях Фоллза. Священник оказался человеком скрупулезным. Свою надгробную речь он сверил не только со Священным писанием, но и с супругами Бальфур, чьи ответы на его сочувственные вопросы помогли преподобному узнать основные факты биографии Филиппы. Единственным, что смущало старого священника, было повышенное внимание прессы. Он привык сталкиваться с видеокамерами и фотоаппаратами только на крестинах и венчаниях, поэтому, увидев направленные на него объективы, преподобный ослепительно улыбнулся и осознал свою ошибку лишь несколько секунд спустя, вспомнив, что снимают его вовсе не счастливые родственники пищащего младенца, которого он только что окропил святой водой, а журналисты, которым обычно не было никакого дела до церковных таинств. К счастью, фотографировать в церкви и на кладбище, которое хорошо просматривалось с дороги, журналистам запретили. Официально им позволили сделать только снимок гроба в момент, когда его будут выносить из ворот церкви.

Впрочем, все гости знали, что, как только они покинут церковную территорию, они снова станут законной добычей репортерской братии.

«Паразиты чертовы!…» – прошипел сквозь зубы один из давних клиентов «Бальфур-банка», хотя знал, что назавтра купит сразу несколько газет, чтобы убедиться – его имя упоминается в журналистских отчетах.