Искатель, 2008 № 10 - Журнал «Искатель»

— На орочском, — поправил его Борис и печально покачал головой. — Плохо. В детстве говорил, а теперь, значица, забыл... Так, несколько слов только помню, и все...

— Ну, хорошо... А как, к примеру, тебя по-орочьи... тьфу, ты! по... о-роч-с-ки зовут? Ну, не Борисом же, в самом деле?

— Не знаю, — пожал плечами проводник. — Когда советская власть пришла, всем паспорта выдала и на русский лад переименовала... А детям орочских имен уже не давали — меня сразу назвали Борисом... Но я, значица, не жалею.

— Почему? — удивился Костромиров.

— Да так... Знаешь, как звали моего отца?

— Откуда ж мне знать?

— Хуюн, значица.

— Хе-хе-хе! — Хватко так и закис со смеху. — Хе-хе-хе... извини, конечно, но, выходит, ты у нас, хе-хе, Борис, хе-хе-хе... Хуюнович?

— Никакой не Хуюнович, а Вадимович, — с достоинством возразил проводник. — Я же тебе говорю, что всем русские имена дали; отец Вадимом Юрьевичем стал.

— Во как... — поперхнувшись смехом, пробормотал следователь. — А чего вдруг Вадимом-то?

— Созвучно, значица, — вновь пожал плечами Борис Вадимович.

Тут уж, не сдержавшись, расхохотался Костромиров.

Так, за разговорами, они отмахали полтысячи километров, и все это время под ними расстилался необъятный ковер таежного леса, изрисованный речными узорами, напоминающими синие вены на теле зеленого исполина; лишь кое-где картину разнообразили поросшие стлаником субальпийские луга, голые макушки особенно высоких гор, проплешины старых пожарищ да редкие людские поселения. Впрочем, «зеленое море тайги» тоже не было однородным, то и дело меняло цвет со светлоизумрудного на зеленый, а то и на совсем темный — по мере того, как широколиственные леса юга сменялись кедровниками, а те — темнохвойными елово-пихтовыми лесами севера.

— Борис, — продолжил пытать проводника Хватко, — Владимир Иваныч мне говорил, ты родом из тех самых мест, куда мы сейчас направляемся, верно?

— Не, — покачал тот головой, — спутал он, значица. Мы с побережья, с Ольгинского района.

— Да? Откуда же тогда знаешь те места?

— У меня в Сторожевом сеструха живет, троюродная. За русского, за охотника замуж вышла и перебралась, значица, к нему, в Сторожевое. Вот я и согласился к вам, заместо проводника. Ага, думаю, с оказией-то и навещу сеструху, погощу там у них, порыбачу, значица. Это обязательно! Таймень там — у-ух! — во какой! А через неделю-две Владимир Иванович обещал снова прислать за вами вертолет. Вот и вернусь... Но, правда твоя, раньше, в старые-то времена, мы, орочи, обитали в Сторожевом постоянно. Когда-то на месте этого зимовья семь орочских дворов было, фанз, по-нашему. В них кара-камы жили, с женами, с детишками... много народу!

— Кара-камы — это ведь шаманы, не так ли? — уточнил Костромиров с ноткой удивления в голосе.

— Твоя правда. Между прочим, Тонька — сеструху так зовут — тоже из семьи потомственных кара-камов. У ней и дед шаман был, и дед деда... Только она в их роду — последняя.

— Понятно, — сочувственно покивал Вадим. — Ну а сегодня какое в Сторожевом народонаселение?

— Так я ж говорю: Тонька с Егорычем. Это муж ее — Антон Егорыч. Добрый, значица, охотник.

— Это я понял. А помимо них кто?

— Кто помимо? — переспросил Борис и пожал плечами. — Детей у них нет, значица — никто.

— Как?! — одновременно воскликнули Вадим с Гориславом.

— А чего? — вновь пожал плечами проводник. — Теперь во многих наших поселках так-то. Где один житель остался, где двое, много — трое...

— Неужели, — поразился следователь, — им не страшно? В тайге, вдвоем?

— Привыкли, значица... А еще там недавно отшельник поселился, да при нем две женщины; второе лето живут...

— Что за отшельник? — заинтересовался Хватко.

— Батька Нектарий. Хороший человек, тихий, умный. Одно слово — святой.

— Так уж и святой? — засомневался Вадим Вадимович. — Это при двух-то женах!

— Святой, совсем святой, — подтвердил Борис. — А женщины те ему не жены, они уже старые старушки. И тоже, значица, святые.

— Прямо иконостас какой-то, — с сомнением пробормотал следователь.

— Борис Вадимович, — спросил, включаясь в разговор Костромиров, — вот вы упомянули, что в Сторожевом раньше шаманы селились, так?

— Так, так, — кивнул тот.

— Не знаете, отчего именно шаманы? Может, это связано с какой-нибудь местной легендой?

— Легенда есть, — согласился Борис, — это верно. Страшная! Старики рассказывали... давно это было — ой-ей-ей! — вот как давно... Значица, будто бы еще задолго до прихода чжурчжэней в тех местах, где-то у Каменного хребта, жили мертвые цари древности...

— Хе-хе-хе! — рассыпался Хватко. — Раз уж мертвые, так скорее не жили, а, хе-хе, лежали!

— Погоди, Вадим! — оборвал товарища Костромиров. — Нуну, Борис Вадимович, продолжайте.

— Ага... Значица, при жизни те цари были вели-икими шаманами и могучими воинами и страсть сколько народу положили, своего и чужого. Рассказывают, что через колдовское искусство открылся им секрет посмертной жизни... Так что даже когда души их уходили в страну предков, тела как ни в чем не бывало не портились, не гнили, а наоборот — ходили, кушали... ну, вот как мы с тобой. И все бы ладно, только чтобы такое посмертие продолжалось, им обязательно требовалось есть человечье мясо. Много мяса! Особенно им почему-то нравилось кушать людские сердца. Оттого их так и прозвали — «Уносящие сердца»... И вот, что ни ночь, спускались те Уносящие с Каменного хребта и непременно кого-нибудь из местных, а то сразу нескольких зараз насмерть сгрызали... И чем старее они становились, тем охочее и жаднее делались до человечинки-то. Люди рисовали на крышах своих домов заклинания, вешали на двери и окна амулеты, совершали разные церемонии, чтобы, значица, отвратить зло, — все напрасно. Так что пришло такое время, когда от Уносящих сердца демонов вовсе не стало житья. Хоть собирайся да беги из тех мест! Многие так и поступили. И вот, когда окрестные фанзы вконец обезлюдели, Уносящие наведались во дворец к самому царю.

Было это так... Значица, однажды, в одну особенно жаркую и душную летнюю ночь, на бохайского царя, имя которого теперь уже никто не помнит, напали вдруг бессонница и страх. И вот, только-только пробили третью стражу, видит он, стоит в его спальне кривоногий старик с косматой бородой, голый и волосатый, а изо рта у него торчат два желтых клыка! Космач пристально посмотрел на царя — и тот понял, что не может пошевелить ни одним своим членом. Тогда страшный старик медленно-медленно подошел к кровати, на которой спала царица, и... как схватит ее за горло! Уносящий — а