Скверное дело - Селим Ялкут

— Я категорически протестую…

— Ладно, ладно. Еще не один разговор будет. Тогда и напротестуетесь. И адвоката пригласите. А пока зачем? Может, и так выйдет по вашему. Мы ведь не за статистикой гонимся (хоть и за ней, конечно), нам нужно преступника обнаружить и изловить. Чтобы понес неотвратимое наказание… Протокол подпишите… С ваших слов записано. Виновным себя не признает. Сейчас я дежурного вызову, он вас определит на место.

И Картошкина увели.

Но и это еще не все. Валабуев потер подбородок (была у него такая привычка для размышлений), достал телефонную книжку и набрал номер. — Слушай, Иван Силыч, — чувствовались, знакомы эти люди давно и дружески, — мне нужно таджика одного у тебя пристроить. Дворником, а то кем же. Хороший парень, глазастый. А мне дай русского. Условия мы создадим. Им что, не все равно, где тротуар мести. Только срочно. Сегодня на сегодня.

— Ловко это вы, Сергей Сидорович. — Напомнил о себе Шварц.

— Не хочет милицию уважать, значит, будем учить…

На следующий день следы добродушия с лица Балабуева бесследно испарились, как последние капли дождя с разогретого солнцем камня. И смотрел следователь на Картошкина по настоящему строго. Не скрывая. В углу невеселого кабинета, чтобы не мешать разговору, заложив ногу за ногу, сидел Шварц.

Но Балабуеву помешать никто не мог. Не тот это был человек. — Что же вы, гражданин Картошкин, вводите следствие в заблуждение. Говорили о каком-то Рустаме. Дворнике. Который якобы вызвал вас из дома.

— И сейчас могу повторить. — С вызовом отвечал одуревший от бессонной ночи Картошкин.

— Ясно, можете. Только нет никакого Рустама. Таджиков много, но живут они по другим адресам. В горах и оазисах. А по известному адресу никакого таджика Рустама нет.

— Да как же. Да я же сам… — Протестовал Картошкин.

— Вот официальная справка из жилуправы. Участок, где нашли тело Кульбитина, обслуживает Силаев Николай Иванович. Никакой он не таджик. У него даже тюбетейки нет. Русский. Мы его, конечно, вызовем и показания возьмем, вас он, нужно полагать, не знает. А теперь вопрос: как и с какой целью вы оказались на месте убийства гражданина Кульбитина? Советую говорить правду. Вам зачтется. А не рассказывать нам про какую-то собачку.

— Причем здесь собачка. — Вскричал в отчаянии Картошкин, ощущая, как земля уходит из-под ног.

— Вот и я говорю. Причем здесь собачка. Вы правду собираетесь говорить? Или нет? Последний шанс у вас — чистосердечное признание. Сразу легче станет.

Все это время Балабуев кружил вокруг несчастного Картошкина, заходя то сбоку, то со спины, и даже наклонялся, вкладывая слова прямо в ухо.

— Послушайте, я правду говорю. Вызвал меня дворник Рустам…

— Про дворника я уже слышал…

— И еще раз повторю…

— Только не мне, а присяжным. И про Рустама, и про собачку… А прокурор изложит факты. Что оказались вы на месте преступления как раз во время убийства по непонятной для любого нормального человека причине. Кроме того, вы еще и на поминках Кульбитина отметились. А это как? Это и на Сицилии не видано, чтобы киллеры на поминки своих жертв являлись… Может ты слышал, Леонид Германович?

Шварц подтвердил, что не слышал.

— Хоть бы вдовьих слез постыдились. — Обличал Балабуев. — Деталь для вашего облика… Интересовались древней историей, предметом исследований этого Кульбитина. Значит, знакомы были.

— Не был…

— Были, были, от того и поминки. Или просто проголодались и перекусить зашли? Дверь была открыта… Кто поверит? А вы им — присяжным расскажете про Рустама, и про собачку. Сколько это по статье за умышленное? — Обратился Балабуев к молчаливому Шварцу.

— Двенадцать лет, как минимум. Если без отягчающих.

— Пусть, без отягчающих. Мы — люди дюбрые. Зовите адвоката. Хоть сейчас. Может, он что надумает. А я вам по доброму подскажу, явку с повинной. Встретились, разругались, ну, а дальше… С кем не бывает… Может, вы и не хотели. Он первый начал. Так, ведь? Не хотели? А за это…

— Пятеркой может отделаться. — Подсказал Шварц. — Если по умному…

— Видите. Тут вам адвокат и пригодится. Характеристика с места работы. Вы ведь не привлекались? Мама больная…

— Почему больная? — Сквозь горе удивился Картошкин.

— Значит, здоровая. Еще лучше. Для нее. Для вас — хуже. У нас жалеть любят. А так на суд придет. Сядет, ручки на коленках сложит… слезы… сыночек… платочек… В брюках, говорят, нельзя… адвокат подскажет, как одеться… и все такое… Присяжные сами живые люди… Подписывайте, пока не поздно.

— Не подпишу. — Собрал силы Картошкин. — Делайте, что хотите, не подпишу. Не убивал.

— Ну, что ж. Вам не надо, а нам тем более. Так и запишем. С материалами следствия ознакомлен. Вины своей не признает. Следствие закончено, дело передается в суд. — И Валабуев стал заполнять бумаги. Чувствовал он себя хорошо (не то, что несчастный Картошкин), и даже голову склонил на бок от усердия.

— Ну, допустим, Картошкин. — Вступил молчаливый Шварц. — Вот вы — репортер криминальной хроники. Вроде бы, должны понимать. Как вы сами объясняете… если не вы, то кто? Ведь ясно, есть у вас интерес к этой истории. Из-за которой вы сейчас на нары собрались.

Нужно отдать должное, репортерская хватка брала свое, и поникший Картошкин ожил. — Я хотел для журналистского расследования. Думал, что-то есть. Потому интересовался. Но не убивал…

— Это мы слышали. — Подал голос Валабуев.

— А вчера еще одного убили. Из этой компании. В гей клубе… — Встрепенулся Картошкин.

— Не убили. А доставили в больницу в бессознательном состоянии, результатом черепно-мозговой травмы. Это ваши информаторы поспешили. Чуть что, сразу убийство.

— Иностранцами мы не занимаемся. — Вставил Валабуев, не отрываясь от писанины.

— Факт прискорбный. — Вел своё Шварц. — Для этой публики (извините, что я так говорю) специальная полиция нужна. Не поделили предмет страсти нежной. Но это, знаете, литература для ваших расследований. А у нас дело конкретное. Улики против вас достаточны. Сами должны понимать. Хоть, если бы удалось доказать, тогда, возможно… дела объединить. Но мы свое закрыли.

— Как это закрыли? — Встрепенулся Картошкин.

— Нашли и изобличили преступника.

— Вас, то есть, гражданин Картошкин. — Уточнил Валабуев.

— А дальше пусть суд решает. — Закончил Шварц.

— Я не убивал. — Бился в отчаянии Картошкин.

— Ладно, мы формалисты. Защищаем закон. Нам иначе нельзя. А чтобы вы стали делать? Ведь молодость спасать нужно.

— Я бы продолжил расследование. — Твердо сказал Картошкин.

— Какое расследование. — Балабуев, не отрываясь от бумаг, возмутился, но теперь солировал Шварц.