Сердце химеры - Анна Данилова

– Скажи, Глафира, Гора никуда от тебя не отлучался?

– Вы хотите спросить, не мог ли он уйти от меня, чтобы пристрелить Лору? Теоретически, конечно, мог, тем более что вскоре после того, как он пришел, мы поужинали и все такое… словом, я уснула. Но надо знать Гору, чтобы понять, что он не способен на такой поступок. Ведь вы поймите, Михаэль, Гора, пусть ему и за тридцать, все еще ребенок. И ничего серьезного из себя не представляет. И уж если бы в его руках оказался пистолет, он бы показал мне его сто раз. Он такой. Ему не хватает собственной значимости, и он при каждом удобном случае пытается блеснуть чем-то, пусть даже не своим. А уж если бы он собрался убивать Лору, то, напившись, непременно проговорился бы. Говорю же, несерьезный человек. И уж если быть до конца откровенной, то спала я с ним время от времени исключительно потому, что он – муж Лоры… Встреть я его на улице – прошла бы мимо. Серость.

Последние слова она как сплюнула.

И я, как ни странно, понял ее. Ей хотелось всего, что было связано с ее лучшей подругой, пусть это будет даже и такой никчемный мужчина, как Гора. Вот что значит, когда у человека нет своей жизни. Лучше бы она вернула себе дочку, вышла бы замуж и жила своей семьей.

– А что ты можешь сказать о Вике? Он – мог?

– Он ничем не лучше Горы. Не понимаю, зачем они ей вообще были нужны. У нее были другие мужчины, некоторые даже предлагали замуж, но она жила с этими двумя. Язык даже не поворачивается назвать их мужиками…

Получается, что Глафира разделяла с Лорой презрение к ее мужчинам, и это чувство позволяло, быть может, обоим ощущать свое превосходство.

– Лора ведь была откровенна с тобой. Может, ее тревожило что? Может, у нее не сложились отношения с кем-то?

Мне стыдно было задавать эти вопросы, поскольку я сам был почти телефоном, прослушивающим все их разговоры. А потому отлично знал, что ничего такого не было.

– Да, – внезапно ответила мне Глафира, – мы с ней по телефону часами могли говорить, но это все так, по ходу жизни, что называется. А что у нее было на душе – никто не знал.

Эта фраза прозвучала интригующе.

– Думаешь, было что-то такое, о чем ты не догадывалась?

– Конечно, – со спокойной уверенностью ответила Глафира. – Просто вы не знаете… не знали, – поправилась она, – какая на самом деле была Лора. Да она же вся соткана из тайн! Бог с ними, с ее любовниками. У женщин всегда случается что-то на стороне, поэтому я ее никогда не обвиняла. Но того мужчину, которого она действительно любила, она скрывала за семью печатями, никому не показывала и совершенно ничего о нем не рассказывала.

– А он был? – Я не смог сдержать своей ревности.

– Был, я это знаю, чувствую. И любовь эта была чистой, понимаете? И все, что она зарабатывала…

Она осеклась. Поняла, что проговорилась. Конечно, было бы удобнее с ней разговаривать, признайся я ей в том, что подслушивал их. Но разве я мог это себе позволить?

– Я хотела сказать, все то, что ее мужья зарабатывали, она тратила на то, чтобы покрасивее одеться и показаться во всем этом ему.

– Глафира, это твои фантазии… У нее не было такого мужчины.

– А вы почем знаете?

– Знаю, и все. Мы с ней были иногда откровенны…

Я наполовину солгал, и сделал это с удовольствием. Лоры уже не было, и никто не смог бы меня разоблачить.

– Скажите, Михаэль, а вам она нравилась? – спросила Глафира, глядя на меня почему-то с недоверием, словно заранее зная, что я солгу.

– Очень, – признался я, потеряв всякий контроль над собой. Мне почему-то захотелось хотя бы Глаше признаться в своих чувствах. Но я не успел этого сделать.

В дверь позвонили.

– Господи, это что, за вами? – ахнула Глафира. – Так рано? Может, они выслеживали вас рядом с моим домом? Михаэль, прячьтесь!

– Куда?

– В ванную комнату, там есть такая маленькая кладовка, за дверью…

Я подумал еще тогда, что мне судьбой предрешено прятаться в каких-то кладовках, маленьких темных комнатках и что это гнусно, пошло, недостойно.

Я слышал торопливые шаги Глафиры, звуки отпираемой двери, и замер в ожидании мужского голоса. Я поверил Глафире, что это может быть следователь или его помощники, которые выследили меня, когда я входил в ее дом. Но тогда, спрашивается, почему же они позвонили в дверь так поздно? Мы с Глафирой успели и позавтракать и о многом поговорить.

Но никаких голосов не было слышно. Хлопнула дверь, затем я услышал, как в ванную комнату кто-то входит. Я понимал, что это может быть только Глафира, но почему-то напрягся и вспотел от волнения.

– Это я, Михаэль, не бойтесь.

Она сама распахнула дверцу. Поскольку мое лицо выражало единственную эмоцию – удивление, она пробормотала, пожимая плечами:

– Никого нет, представляете? Но звонок же был… Мы оба слышали.

Я не мог с этим не согласиться. Получается, что кто-то позвонил в дверь и не захотел, чтобы его увидели. И кто же это мог быть?

– И часто тебе звонят таким вот странным образом?

– Нет. Первый раз…

– Не правда ли – странное совпадение? Я прячусь, кто-то звонит, словно испытывает мое терпение…

В дверь снова позвонили. Несколько раз, настойчиво, громко, звонки царапнули по нервам, как ножи. Мне было стыдно перед Глафирой за свой страх и свою потливость. Я уже был весь мокрый. Так захотелось сразу принять душ, успокоиться. Я же до всех этих событий жил весьма и весьма спокойно и волновался, как сквозь толстое непробиваемое стекло, лишь сочиняя свои романы. Меня всякий раз спрашивали, когда я писал криминальный, к примеру, роман (вообще-то я работаю во многих жанрах, мне кажется, что истинно творческий человек и не может втиснуть себя в узкие рамки какого-нибудь одного), испытываю ли я хотя бы часть всех тех эмоций, страхов и сопутствующих преступлениям чувств, которые испытывают мои герои. Наивные люди! Да как же я могу испытывать чувства убийцы, скажем, безжалостно уничтожившего свою жертву? Я, нормальный человек?! Другое дело, что я пытаюсь его понять и на какое-то время представляю его себе, слышу голос, рассуждения… Все это трудно объяснить, это сложный процесс, но я никогда, ни в коем случае не пропускаю через себя негативные чувства своих герев. Да и в морге я ни разу не был… Хотя довольно-таки красочно, как мне говорят, это описываю. Или, к примеру, я пишу роман от лица женщины. И что же, как же я могу описать ее состояние, к примеру, когда она любит? Разве что по аналогии со своими, чисто мужскими чувствами. Но тогда это будет обман… почти обман… Словом, рассуждать на эту тему можно бесконечно. Только к чему все это? Главное, что «принцип зебры» (расхожее мнение: жизнь полосата, как зебра, на смену белой полосе непременно придет черная и наоборот) сработал. На смену моей спокойной и комфортной жизни пришли адские времена. Я от страха, если честно, готов был залезть под кровать и зарыться с головой в пыль, чтобы только меня никто не нашел. И это стыдно, стыдно…