Охота на инспектора - Валерий Гусев

— А то! Дом —то к тому подходящий. — Дедуля уселся поудобнее, достал свою трубку и густо задымил. — Энтот дом, его ведь новые хозяева на развалинах выстроили. Старый в войну дотла разорили, остались от него одни подвалы. Огромадные. Старый барин в них свои запасы держал — вина всякие, в бочках, в бутылках, со всего свету их собирал. Конечное дело, мужички подвалы почистили. Но, сдается мне, не до конца. Однако не в том дело. А дело в том, что на старом пожарище да на развалинах нельзя новый дом становить. Особенно ежели в нем подпол сохранился. В таком дому, в подвале, со всей округи неприютные домовые собираются.

— Это что за фишка Неприютные ..

— Сам ты, Лексей, фишка! Неприютные — это которые без своего жилья остались. Оне оттого злые и вредные. И живут себе ровно колхозом. Мышей разводят, шебуршат по ночам. А в лунную ночь на козлах катаются.

— Здорово! — сказал Алешка без тени недоверия в голосе. — Вот бы посмотреть —то! Вы их видели На козлах

— Ты что, Лексей! Их никто не видел. А кто увидит — три дня по —хорошему не проживет. Заикаться начнет или хромать на обе —две ноги. Смекаешь

— Смекаю, — согласился Алешка, подумав: никто их не видел, а все о них знают.

— У нас ведь местность особая, колдовская. Недаром наша речка такая хитрая, и не зря она Тайнинкой зовется. — И Дедуля опять завел свою любимую сказку…

Но Алешка слушал ее уже без внимания — не терпелось забраться в подвал и посмотреть, как неприютные домовые на козлах катаются. В лунную ночь. Ради такого дела можно потом и позаикаться немного. И оба —два похромать…

— …Ить она по весне как ото льда вскрывается — продолжал дед плести свою сказку. — Вскрывается только в ночь. В безлунную. И без шума. С вечера льдом стоит покрытая, а поутру — глядь — весь лед уже сошел, солнышко по вольной воде лучами играет…

Дед говорил все медленнее и тише. Делал между фразами все более долгие остановки. А потом вдруг всхрапнул и уронил голову на грудь.

Алешка вернулся на реку. Она текла по —старому, тихо и неспешно. Вот только рыболова в красном комбинезоне на ее берегу уже не было. И товара никакого в ее русле не наблюдалось.

Алешка присел на прибрежный камень и задумался. Река скрывает какую —то тайну. Какой —то «командир» в шляпе хочет зачем —то пустить ее по другому руслу. А потом что —то черпать. Одна загадка за другую прячется. Одна тайна другую скрывает. Да еще в подвале неприютные домовые на козлах катаются. Где уж тут разобраться…

А тут по привольным далям разнесся звон колокольчика. Прибежал на реку Шурик.

— Леш, мама обедать зовет. Побежали. А то у нее мигрень наступит.

Алешке очень не хотелось уходить с реки, здорово она его приворожила. Своими тайнами, наверное. Но мигрень…

— А к ужину папа приедет, — радостно пыхтел на бегу Шурик. — Что —нибудь привезет.

Алешка стрельнул в него шкодливым глазом:

— А если не привезет Расстроишься

— Привезет! — Шурик перешел на шаг: дорожка уже взбиралась в горку.

— Отдышись, — посоветовал Алешка, — а то мама заволнуется. И за мигрень схватится.

В конце березовой аллеи они услышали звонкий голос мамы Корзинкиной, кричащей с террасы:

— Мальчики! Мыть руки! Переодеваться к столу!

Алешка переодеваться к столу не стал: не во что ему было переодеваться. Он так и сказал тете Лилии. И как ни странно, ей это тоже понравилось:

— Хорошая аристократическая привычка — путешествовать налегке.

Мне кажется, что если бы у Алешки вдруг за столом забурчало в животе, мама Корзинкина и тут бы восхитилась:

— Хорошая аристократическая привычка — активно переваривать пищу, поступившую в желудок.

Стол был накрыт в гостиной. Как в ресторане. Белая скатерть, парадная посуда, салфетки, свернутые в конус и стянутые блестящими колечками.

Шурик привычно одну салфетку уложил на грудь, другую — на колени.

Алешка этим ритуалом тоже пренебрег и непосредственно объяснил:

— А мне не надо. У меня изо рта на колени ничего не сыпается.

— Вот видишь! — мама Корзинкина легко укорила Шурика. — Не сыпается.

Фиг с ними — с салфетками. Зато приготовлено все было очень вкусно и по —деревенски добротно — тетя Матреша постаралась. Алешка метал все подряд с аристократической небрежностью. Шурик кушал аккуратно и неаппетитно. Тетя Лилия время от времени показывала ему глазами и бровями на Алешку: учись, мол, как надо кушать.

— Спасибо, — сказал Алешка и, как полотенцем при умывании, воспользовался салфеткой. Даже лоб вытер.

А что Вспотел немного за такой работой. Правда, чуточку сплоховал: краем салфетки опрокинул стакан с недопитым соком. Мама Корзинкина аристократически не заметила его оплошности. Да не тут —то было. Алешка поставил стакан на донышко, слизнул остатки сока со скатерти и безмятежно пояснил:

— Хорошее воспитание не в том, чтобы не опрокинуть соус на скатерть, а в том, чтобы это сделал кто —нибудь другой.

— Обаятельно! — рассмеялась мама Корзинкина. — Остроумно! Изящно! Это Чехов кому —то, кажется, сказал

— Нет, — уточнил Алешка, — это наш папа мне.

За обедом обаятельный, остроумный и изящный без особого труда и без мигрени уговорил маму Корзинкину отпустить их в поход.

— Шурику нужно больше двигаться, — обстоятельно объяснил Алешка. — Он тогда еще больше окрепнет.

Тетя Лилия, которая всегда считала своего Шарика слабеньким и беззащитным, вдруг взглянула на него Алешкиными глазами: крепыш, да и только! Особенно на фоне нашего изящного, который весь состоит из локтей, коленок и хохолка на макушке.

Единственное возражение она высказала в форме сомнения:

— Но ведь для похода вам нужна соответствующая амуниция и экипировка.

Алешка таких слов еще не знал, но ответил интуитивно:

— Папа все привезет. Он у нас мобильный и соответствующий.

— У нас — тоже, — сказал Шурик. — Папа сегодня обязательно что —нибудь привезет.