В мышеловке - Дик Фрэнсис

— Очертания двадцать первого века, — прокомментировал Джик. — Воображение и смелость!

— А где же твой пессимизм?

— Когда садится солнце, все окна вспыхивают золотом… — Блистательное чудовище осталось позади. — Здание управления водным хозяйством, — едко сказал он. — Их начальник ставит свое судно рядом с моим.

За городом дорога пошла вниз, сквозь тесные шеренги двухэтажных домиков, крыши которых составили большой ковер в красную клетку.

— Есть одна закавыка, — вдруг вздохнул он. — Три недели назад я женился…

«Закавыка» жила с ним на судне, пришвартованном вместе с колонией таких же судов возле мола, который он называл «Стрелка». Только теперь до меня дошло, почему, по крайней мере на время, мировая скорбь куда-то отступила.

Она не была невзрачной, но и красавицей не назовешь. Продолговатое лицо, недурная фигура и одежда практичного покроя. Нет того своеобразия, той непосредственной живости мотылька, которые были у Регины. В свою очередь меня критично обследовали карие глаза, в их взгляде светился ум, что сразу произвело на меня впечатление.

— Знакомься, Тодд, это Сара, — отрекомендовал он. — Сара, познакомься с Тоддом.

Мы поздоровались. Она спросила, как я долетел, и я ответил, что хорошо. Но было видно, что ее больше бы устроило, если бы я остался дома.

Кеч Джика — суденышко длиной в тридцать футов, на котором он приплыл из Англии, — походил на гибрид мастерской художника с мелочной лавкой. В глаза бросались занавесочки, подушечки и какие-то цветущие растения. Джик откупорил шампанское и разлил по бокалам.

— Ей-богу, — сказал он, — мне чертовски приятно видеть тебя здесь.

Сара вежливо присоединилась к тосту за мой приезд, но я не был убежден, что ей тоже чертовски приятно. Я извинился, что нарушил их медовый месяц.

— Да черт с ним! — лихо возразил Джик. — Чрезмерное домашнее согласие весьма расслабляюще влияет на душу человека.

— Все зависит от того, — уточнила Сара, — что тебе нужно для дальнейшей жизни — любовь или одиночество.

Когда-то Джик однозначно предпочитал одиночество, но времена меняются. Меня интересовало, что он рисовал в последнее время, но, осмотревшись, я не нашел и следа его творчества.

— Я теперь на седьмом небе, — заявил он. — Запросто мог бы залезть на Эверест и постоять на руках на его вершине.

— Не нужно Эвереста, хватит камбуза, — вернула его на землю Сара, — если ты не забыл привезти раков!

Когда мы жили вместе, Джик всегда занимался стряпней, и, похоже, ситуация не изменилась. Именно он, а не жена быстро и умело пооткрывал жестянки с раками, сдобрил их сыром и горчицей и пристроил на рашпере. Именно он промыл листья свежего салата и разложил гренки, намазанные маслом.

Мы пировали, сидя за столом в каюте, а дождь хлестал по иллюминаторам и крыше, и ветер, становившийся все свежее, плескал морскую воду в борта. За кофе, поскольку Джик настаивал, я рассказал им, зачем я прилетел сюда.

Они молча выслушали меня. Потом Джик, чьи взгляды не изменились со студенческих времен, пробормотал что-то неразборчивое о «сволочах», а Сара была откровенно обеспокоена.

— Не волнуйся, — сказал я ей. — Теперь, узнав о том, что Джик женился, я не собираюсь просить его о помощи.

— Я помогу! Помогу! — зажегся Джик.

— Нет, — помотал я головой. Помолчав, Сара спросила:

— С чего ты планируешь начать, Тодд?

— Попробую установить происхождение обеих картин Маннинга.

— А потом?

— Хорошо бы найти их бывших владельцев.

— Мне кажется, что это необязательно, — протянула она.

— Мельбурн? — проговорил вдруг Джик. — Ты сказал, что одна картина куплена в Мельбурне? Конечно, мы поможем. Сразу же отправимся туда. Лучше и быть не может. Ты знаешь, что будет в следующий вторник?

— Конечно нет, — ответил я. — А что?

— Во вторник разыгрывается Мельбурнский кубок. — В его голосе чувствовалось торжество.

— Лучше бы ты не приезжал, — хмуро взглянула на меня Сара, сидевшая напротив.