Рефлекс убийцы - Валерий Георгиевич Шарапов

— Да, посещал Королевский театр Ковент-Гарден, — с усмешкой ответил Ильинский. — Если он подходит под категорию «разного рода заведений». Это было пару месяцев назад, я запомнил, все же Ковент-Гарден. Ходил со своими коллегами из дипмиссии, в частности с Еленой Знаменской и Алексеем Чистяковым. Давали в тот вечер, представьте себе, «Евгения Онегина». Это опера Петра Чайковского, лирические сцены в трех действиях. Я, признаться, не ярый любитель подобного искусства, но опера была впечатляющей. Также посещал музей Виктории и Альберта, выставку авангардного искусства в Сохо. Разумеется, рестораны, как же без них? Допускаю, что не лучшие в Лондоне… Товарищ Уткин, к чему эти переливания из пустого в порожнее? Вам самому не смешно? Я не встречался с представителями британских спецслужб — в том контексте, который вы подразумеваете; не был ими завербован, никогда не передавал МИ–6 сведения секретного характера. Это, мягко говоря, не согласуется с моими принципами. И я безмерно огорчен и расстроен тем, что попал в эту историю. Это провокация, неужели не понимаете? Меня подставляют, выводят из игры, тем самым нанося ущерб Советскому Союзу. Я хочу знать, кто предоставил вам эти заведомо ложные сведения.

— Но вас могли объявить персоной нон грата, не так ли? — резонно допустил следователь. — Именно так поступали с вашими предшественниками. А с вами — нет, хотя прекрасно знали, что вы занимали должность советского резидента.

— По вашей логике, резидентуры в зарубежных странах быть не может вообще, — возразил Ильинский. — Всех высылают, никто не успевает поработать. Вы не ответили на вопрос, товарищ Уткин.

— Вы задаете вопросы, гражданин Ильинский? — удивился Уткин. — Информация засекречена, для меня, кстати, тоже. Источник заслуживает полного доверия. Признайтесь, Олег Анатольевич, как бы вы поступили на нашем месте? И не надо этих слов про «новый 37-й» и тому подобное. Давайте разбираться в этой непростой ситуации. После вашего задержания группа сотрудников подверглась нападению неизвестных, — следователь покосился на проступающий в полумраке силуэт подполковника, — которые явно собирались вас отбить. Не ликвидировать, заметьте, — они могли это сразу сделать.

— Да я клянусь, что не знаю, кто они такие… — Ильинский подался вперед и в этот момент был просто сама убедительность.

— Допускаю, что вы не знаете, кто они такие, — согласился следователь. — Вы также можете не знать, кто ими управлял. Вам это и не нужно. Вы допустили ошибку, вернувшись в страну, и ваши работодатели стремятся ее исправить, зная, что вы находитесь под наблюдением. Вас не бросают, Олег Анатольевич. Но вряд ли это связано с их благородной натурой. Скорее с той важностью, которую вы представляете. Скажите, каким образом вас собирались вывезти из страны?

— О господи, снова вы за старое… — Ильинский молитвенно уставился в потолок. — Я понятия не имею, что это было, и никуда не собирался бежать. Считаю, что меня подставляют, чтобы…

— Вывести из игры, это мы уже слышали. А также про грандиозную провокацию. Не совсем ясна ее цель, но ладно… Кто такая Шатрова, Олег Анатольевич?

— В смысле? — не понял Ильинский. Ни один мускул не дрогнул на его лице. С этой целью и задали вопрос — отследить реакцию. — О какой Шатровой вы сейчас говорите?

— Вы знаете несколько гражданок Шатровых?

— Боюсь, ни одной. — Ильинский недоуменно пожал плечами. Вполне возможно, что он готовился к этому вопросу. — Но вам ведь это не докажешь, верно? Анекдот вспоминается на фоне этого маразма, товарищ Уткин, — Ильинский невесело улыбнулся. — Хоронят Абрама. Процессия идет, венки, гроб несут. В гробу сидит такой грустный Абрам. Мимо идет его знакомый: «Абрам, что за фигня?» — «Да хоронят меня, не видишь, что ли?» — «Так ты же жив». — «Так им разве докажешь». Вот и у нас с вами то же самое, товарищ Уткин. Хоть из кожи вылези, а не докажешь. А все из-за одного поклепа. Так что там насчет гражданки Шатровой?

— То есть вы ее не знаете?

— Простите.

— Женщина, с которой вы вчера встречались в сквере недалеко от улицы Брянской. Вы беседовали минут десять. Я не очень вас смущу, если спрошу, кто она?

— Ах, это… — Ильинский и вправду выглядел смущенным. — Вы считаете, это связано с моим якобы двурушничеством? О мой бог, это совсем другое… Даже не знаю, как вам объяснить… — Арестант задумался. — Ладно. Я не всегда был примерным семьянином, есть страницы в биографии, которыми я не горжусь. Уверены, что стоит продолжать?

— Сделайте одолжение.

— Это дела давно минувших дней, знаете ли. Была драматичная история — еще в прошлой, так сказать, жизни. Мы расстались, я выбрал семью и примерное поведение. Ее звали Валентиной Яковлевой. Может, теперь и Шатрова — не знаю. Без понятия, как она узнала, что я в Москве. Позвонила на домашний телефон — представляете, какая наглость? Хорошо, что жена была в ванной. Настаивала на встрече, назвала это место недалеко от дома моей мамы, назвала время… Сказала, что если я не приду, то сильно пожалею. Угрожала, представьте себе. Я совместил эту встречу с поездкой к матери. При встрече выяснилось, что Валентина ничего не забыла, продолжает любить, хочет возобновления отношений… Это бред — решительный и бесповоротный. Как она узнала, что я в Москве? Говорит, крутилась в нашем районе, случайно меня увидела. И ведь номер запомнила… В общем, ничего интересного, товарищ Уткин. Жалобы на жизнь, признание в вечной любви. Я объяснил Валентине, что ей желательно пойти к черту, я скоро уезжаю. А если будет доставать мою семью — то сядет в тюрьму за терроризм. Надеюсь, она поняла. Когда я уходил, сидела злая и нахохленная.

— Где она живет? Как с ней связаться?

— Да откуда мне знать? — рассердился Ильинский. — Вообще ничего не хочу про нее знать. Намекнула, что после нашего расставания вышла замуж, чтобы все забыть, но долго замужем не пробыла. Так что сейчас у нее может быть совсем другая фамилия.

— Как удобно, — ухмыльнулся Уткин. — Полагаете, мы поверим в это вранье?

— Вы предвзяты, — вздохнул Ильинский. — Я не вру — как бы это ни выглядело. Существуй такая возможность, я бы вас с удовольствием свел.

Все это звучало не ахти. Некая любовница из прошлого без координат. Да и разговор, за которым подглядывал «топтун», был явно не из области встречи старых любовников. Ильинский сочинял уже на грани фола. Сообразил, что ту особу не взяли и даже не смогли за ней проследить. Но ее