Ошибка Творца - Дарья Дезомбре

Бронислава не раз ловила себя на том, что вместо того, чтобы читать книжку, пялится в окно, на проплывающие мимо ряды елей и берез. Путь на работу занимал у нее без малого полтора часа, но Броню это не смущало. Ехала она навстречу всему многомиллионному потоку пассажиров: они — в центр из пригородов и окраин, а она из самого что ни на есть центра — в пригород. В метро было битком набито, но постепенно, ближе к конечной, народ рассасывался. А в пригородной электричке — вообще красота: пусто. Бронислава кидала сумку на сиденье напротив, с удовольствием вытягивала ноги и, опустив на колени, прикрытые юбкой в складку, книжку, неизменно, как к магниту, разворачивалась к окну. Эта игра светотени, проблески неба между вертикалями деревьев, дома — то добротные, краснокирпичные, то покосившиеся, в облупившейся краске, «олдскульные» — как называла их Броня. Кусочки чужой жизни — почтальон на старом кривоватом велосипеде, эдакий Печкин; заспанные детки, влекомые в остервенении матерями в детсад; покуривающие близ железнодорожного полотна прогульщики-подростки — все ей было интересно, все вызывало тихую, ровную радость. Ибо она ехала на работу, любимую работу, и впереди ей еще предстоял целый день, «открытий полный». А от платформы и до самого института оставалось пешком максимум минут десять. Можно было, конечно, дождаться смешно пыхтящего львовского автобусика, но за исключением зимних морозных дней Броня предпочитала пройти эти десять минут своим ходом. Во-первых, свежий воздух. Во-вторых, физкультура и — какое-никакое — похудение. Ну а в‑третьих (и, наверное, самых важных — хотя Броня вряд ли бы себе в этом призналась), она чувствовала что-то сродни религиозному экстазу, когда за рядом покосившихся домов и сараев, за почти прозрачной березовой рощей вдруг появлялась футуристическая, будто крыло инопланетного корабля, крыша института. Это появление было таким неожиданным, что вызывало у приезжих изрядный шок, а местные лишь небрежно поводили плечом: чё такого-то? Это ведь этот, ну как его? Генный институт. Уж года два как построили. Япошка какой-то проектировал. Но пока стоит, ага.

Но Броня знала, что и «япошка» — знаменитый на весь мир архитектор, построивший посреди расейского равнинного пейзажа это диво, и все работники института, и его руководитель Борис Шварц, чьей научной ассистенткой она являлась, — все было волшебством. А сам Шварц не талант, а просто гений, и находиться рядом с ним на каждодневной основе являлось для нее, и это Бронислава отлично понимала, огромной жизненной удачей. Самым большим подарком судьбы. Она подошла к высокой ограде, окружающей институт, показала пропуск двум охранникам. Ворота открылись, и Броня, чуть ли не танцуя от переполнявшей ее радости, зашла во внутренний двор: немного правее и ниже — въезд на подземную парковку, а прямо перед ней — ровнехонький газон, как на поле для гольфа, пересеченный лишь дорожкой из желтого кирпича, идя по которой Броня чувствовала себя девочкой Элли, подходящей к своему Изумрудному городу.

— Привет, красавица, — распахнул перед ней галантно дверь Коля: смесь вахтера с секьюрити.

— Доброе утро. — Бронислава на ходу разматывала легкий шелковый шарф, который дед заставил ее надеть сегодня утром.

— Как провела выходные, не скучала? — подмигнул ей Коля глазом-щелочкой. Броня уже давно отметила в генах этого белобрысого голубоглазого верзилы наличие монгольских кровей: высокие скулы, раскосые глаза и ноги… Она опустила глаза вниз и вздохнула: ох… Эти испорченные на десятки поколений вперед после татарского нашествия кривые ноги вечных наездников. Понимает ли он, что его айкью так же отличается от ее, как мозг мушки-дрозофилы от… Она не успела придумать достойного сравнения, как Николай выдал очередной перл: — Зря не согласилась поехать на шашлычки. Отлично посидели.

«Не понимает», — кивнула себе Бронислава, а вслух сказала, вежливо улыбнувшись:

— Как-нибудь в следующий раз.

Она поднялась на третий этаж, прошла по белоснежному, как в научно-фантастических фильмах, коридору со сводчатым потолком, надела белоснежный же халат, ни на секунду не задержавшись у зеркала в раздевалке. Ей пора было готовить кофе для Шварца.

Ровно в 9:30 кофе стоял на столе в его кабинете, где из окна открывался вид на лес и еще дальше — на железнодорожную станцию. Бронислава ждала, когда в ворота въедет джип, привезенный Борисом Леонидовичем еще из Штатов. «Облезлый, но настоящий!» — говорил о нем с гордостью директор института, когда пару раз подбрасывал Броню до станции.

В дверь аккуратно постучали. Броня обернулась и улыбнулась, увидев человека, стоящего на пороге, а у того сердце зашлось от этой улыбки.

— Здравствуйте, Евгений Антонович. — Бронислава не могла не отметить, что верхняя пуговица рубашки замдира висит на одной нитке, да и сама рубашка — даже те пять сантиметров, что торчали из-под воротника халата, явно плохо выглажена. Она вздохнула: ее дед хоть и жил бобылем последние тридцать лет после смерти бабки, а рубашки носил всегда идеально выглаженными. А этот… Просто какая-то пародия на убежденного холостяка. Предложить ему пришить пуговицу или…

— Зря вы Боре уже кофе сварили, — кивнул он на чашку белого фарфора, стоящую на черном идеально чистом столе. — Остынет.

— Не остынет. Борис Леонидович никогда не опаздывает. — «Нет, — решила Бронислава. — Не буду предлагать. Пусть наймет себе домработницу — зарплата позволяет». Впрочем, дело тут было не в зарплате — вон Шварцу тоже зарплата многое позволяла, однако Бронислава без малейших сомнений взялась бы пришивать ему пуговицу. Потому что Шварц был — небожитель. А Калужкин — нет. И, к слову, у Шварца никогда не было проблем с неглажеными рубашками, хотя вряд ли ему их гладит дочь Надя.