Ангел в петле - Дмитрий Агалаков

Новый год Дмитрий Павлович Савинов справлял в кругу институтских друзей. Так случилось. Его отыскали, пригласили. Не кто-нибудь — Мишка Ковалев. Отказать ему Савинов не решился. Больше того — был благодарен за приглашение. Теперь на него косились. Одни ему завидовали, другие — презирали. Толика Панченко, их третьего товарища, не было.

Во время застолья, набросив полушубки, они с Мишкой вышли на балкон. Ковалев держал у груди, в сцепленных руках, открытую бутылку портвейна. Зима была теплой. Ночь — безветренной. Облокотились о перила. Савинов обнял Мишку Ковалева, хозяина квартиры, старого друга:

— Жалко, что вы с Людмилой-то расстались.

Мишка усмехнулся:

— И мне жалко. Я ведь думал как: ты на Маринке женишься, я на Людмиле. Будем друг к другу в гости ходить, детей воспитывать. Пить вино, проводить вместе вечера, петь под гитару.

— Я тоже так думал… Когда-то, — добавил Савинов.

Тон его голоса заставил Мишку обернуться. Но Савинов только улыбнулся приятелю.

— Жизнь по-своему сложилась, — сказал Мишка. — А ведь я любил ее, Людмилу-то. И сейчас люблю…

Об этом Савинов знал — хорошо знал. Знал он и о том, что где-то уже брезжила их встреча — случайная! — его, Дмитрия Савинова, и Людочки Ганиной, к тому времени — богачки, новой русской, жены толстяка и очкарика Сенечки Пашина, «профессорчука».

— Толька, значит, не соизволил прийти? — спросил Савинов, наблюдая, как пар струится изо рта, исчезает, проглатываемый ночью.

— Не-а, — усмехнулся Мишка, — не соизволил.

— Из-за меня?

Еще одна усмешка, не злая:

— Из-за кого же еще?

— Подумать только…

— Знаешь, Дима, все равно, кем ты работаешь — преподаешь историю, вкалываешь за станком, говоришь с трибуны и подписываешь циркуляры. И все-таки… — он взглянул на друга. — Я не понимаю, — он поморщился, — зачем?..

— Хочешь знать правду?

— Если честно, да.

Савинов выдохнул — белая струйка пара мгновенно развеялась в теплой зимней ночи. Еще одно откровение по пьяной лавочке? Как тогда в поезде — с Петькой Тимошиным? Да не многовато ли будет? И все же, помимо прочего, не смог он не сказать со всей прямотой: «Эх, Миша, скоро придет хана всей этой шатии-братии. Партии, комсомолу. Стране Советов. Ничего не останется… Не веришь?» Мишка Ковалев разговор замял — Бог знает что подумал. Может, как и Петька, что он — стукач? Разговорить пытается? Не вышло у них задушевной беседы. Даже простой не вышло.

В конце короткого разговора, несмотря на взаимное отчуждение, Савинов дружелюбно усмехнулся:

— Кстати, ты профессором станешь. Истории. Даже книгу напишешь. — Савинов нахмурился, пытаясь вспомнить будущий труд своего друга. — О кочевниках, кажется…

— Хоть что-то хорошее, — и спросил уже с явной насмешкой: — Так ты у нас не только комсомольский вожак, но еще и пророк, стало быть? Ноша не тяжела, Дима?

— Смейтесь, Михаил Константинович, — так же отчужденно ответил ему Савинов и зло добавил: — А вот захочу — и пойду в пророки. Я много чего могу!