Клоунада - Уолтер Саттертуэйт

Хемингуэй наклонился, но Ледок положил руку на его лапищу и попросил:

— Эрнест. Пожалуйста. Сядьте. Вон туда. — Он показал на свободный столик. — Я тут сам управлюсь.

— Ладно. — Он ухмыльнулся. — Пошли.

Мы двинулись к другому столику.

— Я тренируюсь в спортзале недалеко отсюда, — сообщил мне Хемингуэй. — Груши, всякие штуки для прыжков. Приходите как-нибудь, позабавимся. Заметано?

— Конечно, — сказал я.

Это был столик на четверых. Я сел на один стул, Хемингуэй уселся справа от меня. Положил свои большие руки на стол и уронил солонку.

— Черт! — выругался он и поставил ее прямо. И снова улыбнулся. — Анри сказал, вы хотите со мной поговорить. О чем? — Все его внимание сосредоточилось на мне, а внимания ему было не занимать. Журналисты все такие, если, конечно, не притворяются.

Я сказал:

— Наше агентство наняли, чтобы расследовать смерть Ричарда Форсайта. Мне хотелось бы узнать о нем как можно больше.

— Ну, буду рад помочь. Все, что смогу. Правда. Но что там расследовать? Парень сам пустил себе пулю.

К нам присоединился Ледок. Он оглядел круглый стол, разобрался, кто где сидит, занял место справа от Хемингуэя. И положил папку, перчатки и котелок на свободный стул, подальше от журналиста.

— Bon, — сказал он.

— Его мать, — сказал я Хемингуэю, — придерживается другого мнения.

— Милая дама, — заметил он. — Чувствуется белая кость. Мне она всегда нравилась. — Он ухмыльнулся. — Но она ошибается, нет? Он выбрал легкий выход.

— Из чего? — спросил я.

— Хотите знать, что я думаю? — вдруг совершенно серьезно произнес он, наклонился вперед и сложил руки. Ледок с опаской глянул на его руки.

— Конечно, — сказал я.

Но тут появился усатый официант с еще одним меню. И протянул «святое писание» журналисту. Хемингуэй открыл его и снова опрокинул солонку. А когда потянулся к ней своей лапищей, Ледок быстро выбросил вперед свою руку, схватил солонку и переставил на самый дальний край стола. Он поставил ее надежно, отпустил и откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. Усач официант взирал на все происходящее как ни в чем не бывало.

Хемингуэй изучил меню.

— Эй, да у них сегодня подают andouillettes. Замечательно! — Он повернулся к официанту и некоторое время что-то быстро говорил ему по-французски. Официант все выслушал, кивнул, забрал меню и зашагал прочь.

— Они готовят замечательные andouillettes, — сказал Хемингуэй. — Блеск. Просто объедение. Они берут…

— Так что вы там говорили, Эрнест, — перебил его Ледок, — насчет Ричарда Форсайта?

— Ах, да. — Он снова наклонился вперед и сжал руки. Быстро оглядел зал. И заговорил приглушенным голосом. Хотя голос его никак нельзя был назвать тихим. — Он был голубой.

Ледок рассмеялся.

— Эрнест, да он и не делал секрета из того, что иногда спал с мужчинами.

— Вот именно, — сказал Хемингуэй и разжал руки, выставив напоказ свои широкие ладони.

— Но все же чаще он спал с женщинами, — уточнил Ледок.

Хемингуэи забросил руки на спинку стула.

— Женщин кругом было куда больше. Война. Простая арифметика, не так ли?

Ледок сказал:

— Эрнест, признаюсь, бисексуальность — влечение весьма сомнительное, но…

— Лично я этого не понимаю. — Хемингуэй откинулся на спинку стула и покачал большой годовой. — Бисексуальность. Как это, а? Во вторник ты просыпаешься и решаешь, что сегодня будешь ухлестывать за Рози О'Грейди? А в среду уже подкатываешь к Барнаклу Биллу? Что это такое?

Ледок улыбнулся.

— Не знаю. Но могу сказать, что по этому поводу говорил Ричард.

— И что же он говорил?

— «Кожа есть кожа, плоть есть плоть».

— Ну да, конечно. Очень мило. Но все это показуха. Для того же ему служили и женщины. Для камуфляжа. В душе он был педиком, вот и все. — Хемингуэй снова наклонился вперед и положил руки на стол. — Могу сказать, что я думаю по поводу случившегося. Он был с этой, как ее, немкой…

— Сабиной фон Штубен, — подсказал Ледок.

— Точно, — согласился Хемингуэй. И повернулся ко мне. — Красивая девушка. Была от него без ума, ходила за ним следом, как течная сука. — Он покачал головой. — Жаль, такое добро пропадало. Ну да ладно. Значит, в тот день они были вместе в гостиничном номере, так? И у Форсайта случился конфуз. Старый петушок отказал. Может, она над ним посмеялась, эта фон Штубен, — с немками вообще туго дело, они все железобетонные. Ну вот. Тогда он совсем слетел с катушек. Вытащил свой плюгавенький «браунинг» и вышиб ей мозги. Потом увидел, что натворил, направил пистолет на себя и застрелился. — Он откинулся назад. — Разве это не очевидно, а?

Ледок улыбнулся.

— В вашей версии кое-что не сходится.

— Почему же? — возмутился Хемингуэй. — Что именно не сходится?

Появился усач официант. С блюдами для меня и Ледока и с бутылкой вина в серебряном ведерке.

Ледок и Хемингуэй почтительно молчали, пока официант откупоривал бутылку. Пробку он передал Ледоку — тот основательно и задумчиво ее обнюхал и одобрительно кивнул. Официант налил с сантиметр вина в бокал Ледока. Ледок попробовал вино и снова кивнул официанту.

Официант налил вино в мой стакан, потом в стакан Хемингуэя, затем Ледока. Поставил бутылку назад в ведерко, аккуратно обвязал горлышко салфеткой и, чеканя шаг, ушел прочь.

Ледок поднял бокал, мы с Хемингуэем последовали его примеру.

— Salut![25]— сказал Анри. И двинул было бокал в сторону Хемингуэя, но тут же передумал, снова провозгласил «Salut!», поднес его к губам и отпил глоток. Мы с Хемингуэем тоже сказали «Salut!» и попробовали вино.

Хемингуэй слегка почмокал губами, склонил голову, прищурился и сказал:

— «Монтраше». Двадцатого года.

— Девятнадцатого, — поправил Ледок.

— Очень хорошее вино. Отличное. Так что там у вас не сходится?

Ледок взял в руки нож и вилку.

— Они оба были одеты. Если бы они занимались любовью, contretemps,[26]о котором вы упоминали, должен был случиться раньше. — Он отрезал кусочек рыбы и положил его в рот.

Хемингуэй пожал могучими плечами.

— Значит, она выдала что-нибудь эдакое позже. Эти немки, с ними же никакого спасу.

Я попробовал колбаску. Очень вкусная. И впрямь объедение.

— К тому же, — заметил Ледок, — если верить его жене, Ричард Форсайт взял с собой пистолет первый раз. — Он улыбнулся. — Не хотите же вы сказать, что он заранее предвидел, что фон Штубен будет насмехаться над его мужским достоинством? И что он собирался постоять за себя как мужчина, застрелив ее? А потом застрелился сам.