Бриллиант в мешке - Юлия Винер

Я, надо сказать, сильно перед ней в тот момент унизился, и совершенно зря. Но она меня застала врасплох, без всякой подготовки. От неожиданности в объяснения с ней пустился, чего допускать не следует.

Она убирала, готовила, а я все ходил за ней и разговаривал.

– Все же объясни, почему и зачем ты хочешь от меня уйти.

И она на все мои вопросы отвечала, нисколько не уклонялась, как будто это и не моя Татьяна.

– Потому, – говорит, – что мне захотелось пожить с добрым человеком.

– С каким таким человеком?

– Есть такой.

– Нашла себе, значит. За моей спиной. Добрый человек. А я тебе, значит, не добрый.

– Ты? Ты, – говорит, – красивый и способный, а добрый… Нет.

– Как же это ты, – говорю, – с таким недобрым столько лет жила?

– Так и жила. Любила очень.

– Любила… Такая твоя любовь. А моя, значит, ничего уже не стоит?

Она в это время белье в стиралку закладывала. И даже глаз не подняла.

– Почему же не стоит? Только ты ведь по-настоящему меня не любил, а любил Светку Шикину.

– Вспомнила! А чего ж ты тогда за меня пошла, если знала?

– Любовь была большая, вот и пошла.

– Была большая, а теперь нет?

– А теперь нет.

– Куда ж она делась?

– Не знаю. Прошла.

Прямо так и режет. И не оправдывается даже.

– Теперь ты доброго человека любишь. Тоже большая любовь?

– Какая уж есть.

– И ко мне совсем никакого чувства не осталось?

– Почему никакого? Чувство осталось. А любви нет.

До того мне досадно стало! Говорит хотя и грустно, но спокойно и ничуть не чувствует себя виноватой. А я еще ее жалел, что вот, мол, она меня любит, а мне с ней неинтересно! Ужасно мне захотелось ее уесть. Говорю:

– Ну, теперь-то ты наверняка русского себе подыскала, доброго человека.

– Эх ты, Миша, – говорит, и глаз у нее один чуть прикрылся, словно голова заболела.

Пошла в кухню, я за ней.

– Нет, – говорит, и все так же спокойно, – он еврей.

Настоящий еврей, верующий.

Смешно мне не было, но я рассмеялся как можно громче:

– Да он тебя, что ли, в прислуги берет, или как? Какой это верующий еврей станет с тобой жить?

– Он не фанатик. Станет. И потом, я гиюр приму, если удастся.

– Чего-о?!

Она из холодильника все вынула, моет внутри.

– Гиюр, в еврейство перейду. Нас таких в классе семь женщин, правда, другие помоложе.

– В классе! Уже и учиться начала!

– Начала.

– Гиюр… Ну, даешь. Тебе что, детей с ним рожать? Или в еврейского Бога вдруг поверила?

– В Бога я всегда верила. Еврейский или какой, мне все равно. И дети у него есть свои, взрослые уже. А у меня свои. – И вдруг улыбнулась, так улыбнулась, как мне давно уж не улыбалась. – А что? Можно и ребеночка.

– На сорок пятом году? Постыдилась бы.

– Это ничего, здесь это делают. Улыбается, отдраивает плиту, на меня совсем уж не смотрит.

– А ты подумала, что дети скажут? Перед детьми тоже не стыдно?

– Дети не осуждают.

– И все за моей спиной! Мужика нашла, в религию ударилась, детям сказала… Один я ничего не знаю.

– Теперь знаешь.